Эрнест Ренан – Раннее христианство. Том II (страница 4)

Но в этом и заключалась одна из причин величия нового культа. Человечество разнообразно и переменчиво; оно постоянно терзается самыми противоречивыми желаниями. Отечество — дело великое, и святы герои Фермопил и Марафона. Но все-таки отечество еще не все на земле. Прежде чем быть французом или немцем, человек бывает человеком и сыном Бога. Царство Божие — вечная мечта, неотделимая от сердца человека; оно служит протестом против исключительностей патриотизма. Мысль дать человечеству такую организацию, которая доставила бы ему самое большое счастье и привела бы его к нравственному совершенству, вполне законна. Государство умеет и может организовать только коллективный эгоизм. Это важно уже потому, что эгоизм является самым могучим и ощутительным двигателем человечества. Но одного эгоизма еще недостаточно. Правительства, исходящие из предположения об исключительно заполонивших человека корыстных инстинктах, впали в грубую ошибку. В человеке высшей расы самопожертвование также естественно, как и эгоизм. Организацией этой потребности в самопожертвовании является религия. Пусть же люди не думают обойтись без религии или религиозных ассоциаций. Всякий прогресс современного общества сделает потребность в них только более повелительною.

Итак, сильная экзальтация религиозного чувства была результатом утвержденной Августом Рах Romana. Сам Август это сознавал. Но какое же удовлетворение только что возбужденных религиозных запросов могли дать претендовавшие на вечность учреждения Рима? Разумеется, никакого. У всех этих культов самого различного происхождения была одна общая черта: одинаковая невозможность достигнуть богословского наставления, создать прикладную мораль, назидательную проповедь и действительно продуктивную для народа пастырскую службу. Языческий храм никогда не мог быть тем, чем в лучшую пору была синагога и церковь — общим приютом, школой, странноприимным домом, убежищем и кровом для бедняков, куда все они приходили искать пристанища. Это была холодная cella, куда совсем не входили и где ничему не учились. Аффектация, с которой римские патриции отличали «религию», т. е. свой собственный культ, от «суеверия», т. е. культов иноземных, кажется нам ребяческой. Все языческие культы были по существу своему полны суеверия. Крестьянин, опускающий в наше время монету в кружку чудотворной часовни и призывающий на своих быков и лошадей защиту такого-то святого или пьющий такую-то воду от таких-то болезней, в этом отношении тоже оказывается язычником. Почти все наши суеверия — остатки прежней, дохристианской религии, которых христианство не могло вполне искоренить. Если бы теперь где-нибудь пожелали найти картину язычества, то ее нужно было бы искать в какой-нибудь захолустной деревне, в затерянной глуши какой-нибудь очень отсталой провинции. Не имея на страже ничего, кроме колеблющегося народного предания и корыстных священнослужителей, языческие культы должны были выродиться в лесть. Август еще при жизни и, правда, с ограничением согласился стать богом для провинции. Тиберий у себя на глазах допустил разбирательство гнусного соревнования азиатских городов, добивавшихся чести воздвигнуть ему храм. Невероятное нечестие Калигулы не вызвало реакции; кроме иудейской религии, не нашлось ни одного священника, не пожелавшего поддаться безумствам императора. Вышедшие большей частью из примитивных культов сил природы, десятки раз измененные под влиянием различных примесей и воображения народов, языческие культы были в своем существовании ограничены самим своим прошлым. В них нельзя было почерпнуть того, чего в них никогда не существовало, — деизма и возвышения души. Изобличая дурные поступки Сатурна как отца семейства или Юпитера как мужа, отцы церкви вызывают у нас улыбку. Но, конечно, еще смешнее было возводить Юпитера (т. е. атмосферу) в нравственного бога, имеющего силу повелевать, запрещать, награждать или наказывать. Что мог значить для общества, жаждущего катехизиса, культ Венеры, вызванный старыми социальными нуждами первых финикийских плаваний по Средиземному морю, но с течением времени сделавшийся оскорблением того, что все больше и больше начинали считать сущностью религии?

Этим объясняется то странное влечение, которое около начала нашей эры толкало все народы античного мира к культам Востока. В них было что-то более глубокое, чем в культах Греции и Италии; они больше говорили религиозному чувству. Почти все имели отношение к состоянию души за гробом и, казалось, заключали в себе залог бессмертия. Отсюда и та благосклонность, которою пользовались фракийские и сабазийские мистерии, фиасы и всевозможные братства. В этих маленьких кружках, где люди сознавали себя теснее сплоченными, меньше чувствовался холод, чем в обширном и леденящем мире того времени. Мелкие культы, вроде культа Психеи, исключительной целью которых было утешение в смерти, пользовались мимолетным успехом. Красивые культы Египта, пышностью церемоний прикрывавшие внутреннюю свою пустоту, насчитывали приверженцев во всей империи. Алтари Изи-ды и Сераписа воздвигались в самых отдаленных концах мира. Обозревая развалины Помпеи, можно подумать, что главным культом здесь был культ Изиды. Маленькие египетские храмы этой богини имели усердных почитательниц, среди которых было немало поклонниц Катулла и Тибулла. В этих храмах совершались утренние службы вроде литургии; их отправил безбородый и выбритый священник; существовали также окропления святой водой, а может быть, даже и вечерние молитвы. Все это занимало, развлекало и убаюкивало. Чего же было еще желать?

Но особенной славою во II и III веках пользовался культ Митры. Я говорю иногда, что если бы не победило христианство, религией мира стал бы культ Митры. В нем существовали таинственные собрания, были часовни, очень похожие на маленькие церкви. Между посвященными этот культ создавал прочные братские узы, а его обряды причащения и общей трапезы были до такой степени похожи на христианские таинства, что Юстин, апологет христианства, мог найти только одно объяснение этого сходства: сатана, желая обольстить род человеческий, вздумал подражать христианским обрядам и совершил плагиат. Некоторые митрические могилы в катакомбах Рима по своей назидательности и высокому мистицизму не уступают христианским. Даже и после победы христианства находились исповедники Митры, мужественно защищавшие истинность своей веры. Люди группировались вокруг этих чужеземных богов; боги италийские и греческие к себе не привлекали. Приходится смириться с тем, что сплачивают и наставляют одни маленькие секты. Ведь так приятно представлять собою маленькую аристократию истины и воображать, что одним из немногих владеешь хранилищем добра. Есть и в наше время нелепые секты, доставляющие своим адептам больше утешения, чем самая здравая философия. Абракадабра в свое время оказалась источником религиозных наслаждений, и, при известной доле доброго желания, в ней могли найти высшую теологию.

В следующей нашей беседе мы, однако же, увидим, что религиозное царство будущего не принадлежало ни Серапису, ни Митре. Предуготованная религия тихо нарождалась в Иудее. Этот факт вызвал бы большое удивление даже у самых прозорливых из римлян, если бы кто-нибудь возвестил им об этом. Но, главным образом, он бы их очень неприятно поразил. Однако же, столько раз в истории оправдывались самые невероятные предсказания, столько раз мудрость ошибалась, что, оказывается, нужно придавать весьма мало значения симпатиям или антипатиям просвещенных людей, умов высоких, как говорится, в тех случаях, когда дело касается предвидения будущего.

ПРЕДАНИЕ РИМСКОЙ ЦЕРКВИ. — ПЕТР И ПАВЕЛ

В нашей последней беседе мы постарались уяснить себе то безвыходное положение, в котором Римская империя находилась в I веке, в смысле религиозных вопросов.

В обширном целом составлявшего империю населения чувствовались очень развитые религиозные потребности и действительный нравственный прогресс, требовавший чистого культа, лишенного суеверных обрядов и кровавых жертв; благодаря нарождавшейся тенденции к монотеизму, старые мифологические рассказы казались уже смешными; разраставшееся чувство общей симпатии и любви к ближнему вызывало потребность в ассоциациях; люди стремились собираться вместе для молитвы, утешать и поддерживать друг друга; они жаждали уверенности в том, что после смерти человека оставшиеся в живых собратья похоронят его и почтут его память маленькой трапезой. В Малой Азии, в Греции, Сирии и Египте существовала масса бедняков, смиренных и ничем не выдающихся, но по-своему людей очень порядочных; они возмущались тем зрелищем, которое представляла собою римская аристократия, и с ужасом относились к представлениям в амфитеатрах, где из пыток Рим создавал себе развлечения.

Из глубины нравственного сознания людей подымался громкий протест; но для выражения его не находилось ни одного священника, не было ни одного бога, у которого в сердце нашлась бы хоть капля жалости в ответ на вздохи несчастного, страдающего человечества. Рабство, несмотря на протесты мудрецов, было еще очень жестоко. Клавдий думал совершить великий и гуманный поступок, издавая закон, в силу которого хозяин, выбросивший за дверь дома своего старого и разбитого болезнью раба, в случае выздоровления бедного старика терял на него всякое право. Как же вы хотите, чтобы бездушные боги, созданные радостью и первобытным воображением, могли исцелить такие страдания?