Эрнест Миних – Дворцовые перевороты в России (страница 33)

Независимо от указанного климатического «изъяна», Россия заключает в себе удивительное богатство и разнообразие районов умеренно-холодного пояса (лесной и земледельческий нечерноземный Север, черноземный «Центр», Юг, Восток), дополняемых областями умеренно-теплыми (Северный Кавказ, Крым) и частью субтропическими (Закавказье, Туркестан). В пределах этих областей встречаются районы, предопределенные природой исключительно к лесному хозяйству (тайга!), богато одаренные для земледелия (чернозем!), предуказанные в качестве областей «чистого скотоводства» (Прикаспийские, Киргизские степи!). И в эту сферу вкраплены области, обладающие ресурсами для развития промышленности (прежде всего Донецкий бассейн, Урал, Алтай, Семиречье, затем, как область «белого угля», – Беломорско-Ладожский район).

На основании того, что мы знаем к настоящему моменту, приходится думать, что ресурсы эти – поскольку они относятся к железу и углю – не могут, в их совокупности, равняться с ресурсами Китая и Северной Америки. Но они вполне на уровне ресурсов великих промышленных стран Запада: Англии и Германии, в их европейских пределах, и превосходят все, что, по нашим сведениям, имеется в этом отношении в остальном мире (т. е. во всей Западной Европе, за исключением Англии и Германии, во всей Африке, Австралии, Южной Америке и Южной Азии).

К какому же выводу приведут нас наблюдения над разнообразием экономической природы областей, составляющих соответственно Китай, Северную Америку и Россию, если сопоставить эти наблюдения с приведенными выше указаниями о положении данных географических миров относительно океана, а также о возникающих в «континентальных» сферах внутриконтинентных экономических «притяжениях»? Означает ли такое разнообразие, что сферы эти в процессах экономического своего развития могут приблизиться в состоянию «хозяйственного самодовления»?

Такое предположение абсурдно, поскольку «самодовление» мыслится как нечто абсолютное, как некая «китайская стена»… Весьма вероятно, что в ближайшем будущем даже Китаю непосильно воздвигнуть такую экономическую «стену»…

Но в отрицании идеи утопического «самодовления» нельзя закрывать глаза на то существенно различное положение, которое занимают в современности и неизбежно сохранят в будущем различные политико-экономические цельности мирового хозяйства, в их отношении к «мировому рынку».

Для одних из них общение с мировым рынком осуществляет самые основные процессы хозяйственного обмена, процессы «уравнения» промышленности добывающей и обрабатывающей, «промышленности» и сельского хозяйства, а также процессы экономического «дополнения» как промышленных, так и земледельческих областей умеренного пояса земледельческими странами теплого пояса (ввоз хлопка, риса, чая, кофе, пряностей и т. д.).

Такой порядок явлений господствует в политико-экономических цельностях, в которых таможенно-географическая граница охватывает сравнительно узкий круг земель и где области, охваченные этой границей, относительно однородны в своей экономической природе; например, явно предопределены, в своей совокупности, к преобладанию в их пределах «промышленности», что вызывает необходимость ввоза продуктов сельского хозяйства; а поскольку являются областями сельскохозяйственными, лежат в пределах одного и того же климатического пояса.

Таковы главные промышленные страны Западной Европы: Англия и Германия. Будучи, в осуществлении и потенции, странами по преимуществу «промышленными», они обращены к мировому рынку в своей потребности в продуктах питания, а также в сырье как умеренного, так и теплого пояса.

Иначе обстоит дело там, где в таможенно и пространственно единое целое сопряжены страны, и существенно промышленные, и существенно сельскохозяйственные, и страны умеренного, и страны теплого пояса. Здесь процессы «уравнения» промышленности и сельского хозяйства и взаимодополнения стран различных климатических поясов в гораздо большей степени, чем в политико-экономических образованиях первого рода, протекают в пределах данной географической сферы без посредства «мирового рынка».

Вместо того чтобы отображать течение основоположных процессов промышленно-сельскохозяйственного и междуклиматического обмена (как это происходило и происходит в отношении внешней торговли Германии или Англии), статьи внешней торговли таких хозяйственно-географических сфер приобретают характер как бы отдельных коррективов, вносимых к осуществляющимся внутри этих сфер явлениям взаимодополнения и взаимоуравновешения основных отраслей хозяйственной жизни.

Эти коррективы будут тем незначительнее и число их будет тем меньше, чем большего экономического преуспевания достигнут – в соответствии с данностями экономического своего одарения – страны внутриконтинентного мира и чем больше препятствий поставят естественно-географические условия данной сферы вступлению ее в мировое хозяйство, то есть чем «обездоленнее», чем «континентальнее» данная сфера в смысле возможностей океанического обмена.

Эти два условия влияют в двух противоположных направлениях на структуру мыслимых отношений современной России к «мировому хозяйству». Было бы безумием проповедовать в истощенной и разоренной стране принципы хозяйственного «самодовления»; какие могут быть внутриконтинентные притяжения, когда «притягиваться» нечему! Но было бы неправильно думать, что состояние интенсивного ввоза иностранных товаров, и прежде всего фабрикатов, оплачиваемых, в лучшем случае, вывозом сырья, которое наступит вслед за тем, как Россия вновь откроется для международного обмена, – что это состояние есть нормальное и длительное…

Из всех великих цельностей мирового хозяйства Россия есть наиболее «обездоленная» в смысле возможностей океанического обмена. И Россия, обнаружившая в последние века своего существования, в частности в последние годы, великие потенции мощи политической и культурной и великую напряженность искания, – Россия не удовольствуется, конечно, диктуемой этой обездоленностью ролью «задворков мирового хозяйства». И в своем экономическом устремлении она неизбежно придет к интенсификации своего сельского хозяйства в пределах умеренно-холодных и умеренно-теплых областей, к расширению используемой (что во многих случаях значит орошаемой) площади примыкающих к ней областей субтропических и отчасти к реконструкции, отчасти к созданию наново мощной, удовлетворяющей внутренние потребности промышленности – там, где к тому имеются естественные данные, т. е. прежде всего в некоторых южных и восточных окраинно-европейских и азиатских провинциях, и затем в Центре и на Северо-западе…

Транспортная обездоленность огромного круга се областей (связанная с нарочитой их «континентальностью») побудит не рассчитывать на мировой рынок и призовет к жизни центры производства многих – доселе ввозных – продуктов в собственных пределах; создание таких центров в свою очередь расширит базу и усугубит действенность внутриконтинентных притяжений.

Можно быть уверенным, что в интенсивном использовании принципа континентальных соседств географический мир России-Евразии действительно представит собою образ некоторого хозяйственного «самодовления», не буквального, конечно, но в смысле завершения в пределах этого мира основных явлений взаимоуравнения и взаимоуравновешения главнейших географически-экономических стихий современного хозяйства.

В среде политико-экономических цельностей мира Россия-Евразия явится сферой самодовления по преимуществу – и притом в сочетании областей, определяемом нс прихотью политических судеб, как это мы видим на примере нынешних «колониальных», «океанических» империй, но необходимым, неустранимым, при неизменности техники, взаимотяготением стран, обращенных друг к другу силой «океанической» своей «обездоленности». Такое взаимотяготение определяется объективным географически-техническим фактором. Государственная политика, направленная к созиданию «самодовления», может лишь дополнить и усилить влияние этого фактора…

С точки зрения этих положений и категорий нужно оценивать господствовавшую в России долгое время политику искания «выхода к незамерзающему морю». Нельзя, конечно, отрицать обоснованности стремлений Hinterland’a обладать морским побережьем. Но не только это стремление двигало наших теоретиков океанически-понтической политики. Так как выход русского Hinterland’a к побережью сплошь и рядом не дает выхода к «незамерзающему», а тем более к «открытому» морю, то такой выход стремились найти хотя бы в стороне от основного круга земель Российского мира; обретали его на Квантунском полуострове. Но воздвигаемый здесь Дальний поистине оказывался лишним. Те, кто приказали его строить, не понимали, что в таком искании «выхода к морю» океан, как путь осуществления основного промышленно-сельскохозяйственного и междуклиматического обмена, был не перед ними, но за их спиной, т. е. не океан-море, но континент-океан. Ибо то, что в экономическом смысле дает океан, соединяя, напр., Англию с Канадой, как страной пшеницы, Австралией, как страной шерсти, Индией, как областью хлопка и риса, то в пределах Российского мира дано континентальным сопряжением русских промышленных областей (Московской, Донецкой, Уральской, а в потенции также Алтайско-Семиреченской), с русскими черноземными губерниями (пшеница!), русскими скотоводческими степями (шерсть!) и «русскими субтропиками»: Закавказьем, Персией, Русским Туркестаном, а в потенции также Туркестаном Афганским, Китайским и Кульджей (хлопок и рис!).