Эрин Бити – Кровь и лунный свет (страница 81)

Я пересказываю водопад разрозненных мыслей.

– Я услышала больше, чем от других жертв, но обычно в мыслях больше осмысленности. Хоть мне и кажется, что она говорила об Удэне.

– Или о ком-то еще, близком ей. – Симон смотрит в одну точку на стене, прокручивая все в уме. – Пока тебя не было, я много думал. – Он трясет головой, словно пытается прояснить мысли.

Предположив, что он говорит о графе, я киваю, но внезапно слышу:

– А что, если это Ламберт?

– Ламберт?

– Он вписывается в общую картину, – заявлет Симон. – Умный, физически развитый, вовлечен в расследование, сохранил нездоровую привязанность к матери, воспитывался властным отцом, детство омрачено трагедией, нет друзей, трудности с женщинами…

– Половина из этого подходит и Удэну, – протестую я.

– Но все вместе – только Ламберту.

Я качаю головой, не соглашаясь:

– То, что он не ходит на Дорогу удовольствий и о его помолвке договорился отец, не означает, что он не ладит с женщинами.

– Согласен, – признается Симон. – Но вдруг он завидует тому, с какой легкостью это удается Удэну.

Любому мужчине из богатого квартала это далось бы с той же легкостью, что Удэну… вот только Ламберт живет с ним в одном доме.

– Все равно это не имеет смысла, – говорю я. – Ламберт помолвлен с леди Женевьевой. Если у него и были какие-то трудности, они закончились.

– Возможно, следует искать смысл во временны́х рамках, – предполагает Симон. – Часто убийца переходит от фантазий к действию из-за какой-то беды, которая не в его власти. Например, потеря любимого человека. Или что-то, отчего жизнь полностью меняется. Например, женитьба. Но, чтобы преступник начал действовать, его привычный мир должен пошатнуться.

Я качаю головой:

– Ты сказал, что все началось с Беатрис. Что тогда случилось?

Симон пожимает плечами:

– Умерла леди Монкюир?

– Нет, это еще двумя годами раньше, – возражаю я. – И почему между убийством Беатрис и Перреты прошло так много времени?

– Между первой и второй жертвами всегда больше всего времени. – Симон поднимает лицо вверх, словно ответ написан на потолке. – К тому же остается вероятность, что мы просто не знаем о каких-то жертвах.

– Симон, – шепчу я. – А что, если леди Монкюир была первой?

По его реакции сразу понятно: он со мной не согласен. Он старательно отводит взгляд и чешет щеку, на которой отросла легкая щетина.

– Кэт, Ламберт боготворил ее. Что, если он искал подобных отношений? Женщину низкого происхождения, которую бы он возвысил до дворянки?

«Стать спасителем для кого-то», – говорила Жулиана о брате. И я видела, как это желание обратилось против меня, хотя и выражалось в простой доброте. Я дохожу до дальней стены кухни и разворачиваюсь.

– Нет, не понимаю, как это связано.

– Подумай сама, – настаивает Симон, когда я прохожу мимо него. – Беатрис была проституткой, а потом вышла замуж. А вдруг его разозлило, что она предпочла ему другого?

Я качаю головой:

– Я знала Перрету, Симон. Она бы никогда не отказалась от замужества. Так почему для нее и других все закончилось так плачевно?

Разворачиваюсь вновь – под его неотрывным взглядом.

– Уверен, ответ кроется в том, что убийца сделал с телами.

Я останавливаюсь и хмуро смотрю на Симона:

– Он испытывал отвращение. Считал, что эти женщины не заслужили даже смотреть на него.

– Вот именно. – Симон кивает. – Он упивается своим превосходством.

И все же Ламберт всегда ведет себя скромно и неуверенно, в отличие от его высокомерного брата. Я качаю головой и продолжаю расхаживать по комнате:

– Мне все еще кажется, что все указывает на Удэна.

В глазах Симона читается сомнение:

– Удэн любит плескаться в сточной канаве. И не отрицает этого. У него нет иллюзий на свой счет.

– А что изменилось? – спрашиваю я. – Почему убийца переключился на сестер Света и работников святилища, подставил архитектора и тебя?

– Потому что все это кое-чем объединено. – Симон дожидается, когда я остановлюсь и посмотрю ему в глаза, а затем продолжает: – Тобой.

– Мной?

Симон поднимает руку, прося придержать свои возражения:

– Это не означает, что его цель – именно ты. Перед моей поездкой в Мезанус он оставил мне записку, насмехаясь надо мной, как бы говоря, что для него это игра, в которой он планирует победить. А после убийства Николь понял: самый лучший способ причинить мне побольше боли – причинить боль тебе. – Симон замолкает и сглатывает. – Ему даже удалось настроить меня против тебя.

– А потом он напал на меня, – шепчу я.

– Да. – Симон вздрагивает.

Но почему убийца меня не добил? Возможно, посчитал, что я умру и так. А сам нанес сокрушительный удар по своему врагу: убил Жулиану и свалил вину на Симона.

Вот только меня не покидает ощущение, что мы упускаем что-то важное.

– Я с тобой, Симон. Ну, не считая того, что я не согласна с твоими выводами о Ламберте. Он любил Жулиану больше, чем кого бы то ни было.

Симон откидывается на спинку стула и опускает взгляд на пол.

– В чем-то ты права. И мне трудно поверить, что он мог причинить боль тебе. Просто… – Он замолкает и вздыхает. – Ты права.

Но что-то в его согласии мне не нравится.

– А что сказал бы альтум Феррис?

– Велел бы доверять интуиции.

– Так почему ты этого не делаешь?

– Я доверяю, – бормочет он. – И она говорит мне, что у Ламберта есть чувства к тебе. И это затмевает все мои рассуждения.

Я пристально смотрю на него:

– Ты хочешь сказать, что ревнуешь?

Симон приподнимает голову:

– Я хочу сказать, что по сравнению с ним мне нечего тебе предложить.

Я опускаюсь на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне:

– Меня это не волнует.

– Но волнует меня, – шепчет Симон. – И так сильно, что я готов уступить тому, кто сможет обеспечить тебя всем, как никогда не удастся мне.

Я наклоняюсь ближе к нему:

– Это мой выбор, помнишь?

Симон приподнимает голову, чтобы я не смогла его поцеловать, а его глаза переполняет страдание: