Эрин Бити – Кровь и лунный свет (страница 25)

Это Симон из Мезануса.

Глава 18

Глаза Симона расширяются от испуга, он отшатывается назад и тут же начинает скользить вниз. Я успеваю броситься к нему, чтобы ухватить за запястье. Правда, при этом задеваю плечом фонарь. Он отлетает в сторону, стекло разбивается вдребезги, а тусклый огонек, хоть немного освещавший пространство, гаснет. Симон разворачивается и ударяется о столб подо мной, но все-таки хватается за него, перенося свой вес на новую опору…

Несколько секунд тишину ночи наполняет лишь наше тяжелое дыхание.

– Небо в огне! – восклицает Симон. – Это ты, Кэт?

– Да, – отвечаю я. Сердце так сильно бьется в груди, что ребра ударяются о платформу подо мной. – Тебя можно отпустить?

– Да, пожалуйста.

Я отпускаю его руку и сажусь, чтобы выглянуть через край. Симон крепко сжимает столб дрожащими руками и смотрит на меня снизу вверх.

– Что, во имя Света, ты там делаешь?

– Я здесь работаю, помнишь? А вот ты что тут забыл?

Симон опускается на корточки, а затем спрыгивает на землю.

– Делал свою работу. – Он несколько раз крутит запястьем, хмуро глядя вверх. – Пытаюсь понять, как выглядел город в ту ночь.

Я перекидываю ноги через край платформы, чтобы спуститься вниз.

– Ты же знаешь, что до крыши можно добраться и проще.

Я легко приземляюсь перед ним и театрально отряхиваю руки.

Симон хмурится еще сильнее.

– Ночь тебя подери, женщина, ты как кошка.

Его раздражение лишь веселит меня.

– Если бы Верховный альтум услышал, как ты ругаешься в святилище, пел бы ты епитимью до восхода солнца.

– Хорошо, что мы не в святилище.

Симон тяжело вздыхает и смотрит на остатки фонаря.

– Как тебе удается хоть что-то разглядеть, не говоря уже об осмотре строительных лесов?

Я пожимаю плечами, напрягаясь от его предположений.

– Верхние ярусы хорошо освещает луна. – Я прикусываю губу, вспоминая, насколько хорошо могу видеть в лунном свете. – Хочешь, я отведу тебя туда?

– Для начала хочу узнать: действительно ли тот путь, о котором ты упоминала, проще, или, пробираясь по нему, я еще ниже уроню себя в твоих глазах?

Я хихикаю.

– Зависит от того, что нравится тебе больше – лестницы или леса.

Симон наклоняется, чтобы поднять свой плащ, но даже не притрагивается к разбитому фонарю.

– С лестницей я справлюсь. Показывай путь.

Двери святилища заперты, но я знаю, какие окна можно открыть. Поэтому жестом предлагаю Симону следовать за мной. Вот только там, где я легко пробираюсь в темноте без фонаря, он спотыкается и запинается, так что я не выдерживаю и веду его за руку.

Путь до западного конца святилища не близкий, и я осознаю каждую его секунду. Наконец мы добираемся до резных каменных блоков, сложенных позади фасадных башен, которые в дальнейшем потребуются для строительства. Когда я отпускаю руку Симона, он тут же вытирает ее о штаны, и это сильно задевает меня. Чувствуя, как начали пылать щеки, я поворачиваюсь к нему спиной и, не говоря ни слова, взбираюсь на выступ примерно в двух с половиной метрах от земли. Он довольно узкий, и мне бы не хотелось ходить по нему в юбке… или с плащом в руках.

– Думаю, тебе лучше оставить его здесь, – говорю я, и Симон послушно кладет плащ на землю.

Теперь – добраться до высокого остроконечного окна, выходящего на восток. Мало кто знает, что оно открывается, поворачиваясь на оси посередине. А чтобы открыть его, необходимо просунуть пальцы под раму и провести по защелке. Я объясняю это Симону, а затем поворачиваю окно и проскальзываю внутрь. Он быстро следует за мной, хотя ему приходится втянуть живот, чтобы протиснуться между стеклом и железной рамой.

– Я ничего не вижу, – бормочет Симон, когда я снова закрываю окно. – Где мы?

– На лестнице одной из фронтальных башен, – шепчу я в ответ. – Часть пути проходит здесь.

Симон хватает меня за руку, прежде чем я успеваю сделать пару шагов, чем вновь воодушевляет меня – хотя, скорее всего, он сделал это, чтобы не запнуться о собственные ноги. Лестница изгибается вместе со стеной, пока мы не добираемся до площадки, с которой открывается вид на внутреннее пространство святилища. Симон останавливается и вглядывается в темноту башни:

– Эта лестница ведет на самый верх?

Я киваю, а затем вспоминаю, что он меня не видит.

– Да. Если подняться по ней до уровня главной крыши, можно выбраться наружу, а затем – по еще одной винтовой лестнице – до самой вершины башни.

Он смотрит на меня сверху вниз.

– Ты когда-нибудь поднималась туда?

– Конечно, – отвечаю я. – Там прекрасно, когда небо чистое. Кажется, будто лежишь в колыбели среди звезд.

– Ты приходишь сюда по ночам?

– Иногда. Когда хочется обдумать что-то или побыть в одиночестве.

Лучше всего звезды видны в безлунные ночи. Мне становится интересно: обнаружились бы раньше мои странные способности, поднимись я на башню в другое время?

– Тебе опять придется вести меня. – Симон сжимает мои пальцы. – Я даже не представляю, куда идти.

Сквозь цветные витражи, расположенные вдоль нефа, проникает приглушенный, окрашенный в синие тона свет, и кажется, будто мы находимся под водой. Но этого света достаточно, чтобы Симон отпустил мою руку. Впрочем, он не спешит этого делать. Я тащу его за собой по балкону галереи, которая тянется по всей длине святилища. Конечно, я понимаю, что в темноте это более неуместно, чем при дневном свете. Но какой-то части меня плевать на это.

Когда мы добираемся до середины галереи, Симон останавливается, зачарованный красотой алтаря и его безмолвным венцом. Высоко над алтарем расположена небольшая квадратная башня с окнами, поэтому это самое святое место – его никогда не накрывает тень. Эта картина всегда завораживает меня. Вот и сейчас я с радостью останавливаюсь, чтобы полюбоваться.

– В таком месте можно проникнуться верой, – шепчет Симон.

– Ты не веришь в Солнце? – спрашиваю я.

Он невесело усмехается:

– Я верю, что Солнце существует. Только дурак станет отрицать это. А в то, что именно оно даровало нам все, – нет.

Это богохульство. Мне следовало бы бежать сломя голову от того, кто говорит подобные вещи, но голос Симона звучит так потерянно, словно ему хотелось бы верить, но что-то мешает.

– Почему?

Он качает головой:

– Если Солнце действительно такое благословенное и обладает такой властью, почему оно допускает лишения и страдания в мире? Почему позволяет людям совершать такие гнусные поступки?

Несколько дней назад я поняла, что убийство Перреты – не первое, что увидел молодой венатре. И не самое ужасное. Так что его цинизм можно понять.

– Мать Агнес говорит, что наша жизнь – дар Солнца, – говорю я. – А передав что-то в дар, ты не имеешь права решать, как это используют и правильно ли это делают. Иначе какой же это дар?

– Такая свобода действий опасна, ведь она может разрушить жизни других, – отвечает он.

– Да, – признаю я. – Но необходима. Нельзя стать по-настоящему хорошим, если перед глазами нет плохого примера.

Губы Симона слегка приподнимаются в ухмылке:

– Я и не знал, что ты философ.

– Это детство в монастыре дает о себе знать.

Симон никак не комментирует эти слова, а поворачивает руку и переплетает наши пальцы. Вряд ли он видит румянец, заливший мои щеки, но я все же быстро отворачиваюсь и иду к следующей лестнице. Пол первого уровня южной башни весь в пыльных следах и помете голубей, спящих на стропилах двумя этажами выше. Лунный свет проникает сквозь высокие арочные проемы, не закрытые стеклом или ставнями.

Хотя сегодня вечером мне пришлось частенько вступать в лунный свет и выходить из него, я задерживаю дыхание и прищуриваюсь, прежде чем выйти на освещенное пространство. И тут же чувствую пульс Симона – через ладонь и пальцы. Ритм, быстрый после подъема, ускоряется еще сильнее, когда Симон видит, что я веду его по покатому краю крыши.