Эрик Сунд – Стеклянные тела (страница 14)
К тому же жизнь в тройном изгнании дала ей хороший слух на языки.
Айман свободно владела пятью языками, могла объясняться еще на трех и сносно писала еще примерно на десяти. Ее первым большим литературным переживанием было «Преступление и наказание» Достоевского, и ей хотелось, чтобы все могли читать его по-русски.
Уже наполовину вернувшись в страну снов, она услышала, как что-то стучит в стену.
Симон
Квартал Вэгарен
Из-за опьянения ему казалось, что за ним следят, как будто у стен есть уши. Но если у героина есть бог, то это Сатана, и значит, именно Сатана присматривает за ним.
Симон легонько стукнул в стену. Потом сильнее. В письменном столе что-то звякнуло. Потом – тишина и покой.
Его вера не давала ему жизни без печали. В его жизни была вера, но та вера оберегала печаль и являлась ее исходной точкой.
Симон знал, что величайшей печалью Христа было отсутствие Господа. Он висел на кресте, прибитый гвоздями, и в крике изливал свое отчаяние.
И это предательство тысячи лет предлагается как доказательство существования Бога!
В существовании Сатаны он никогда не сомневался.
Сатана был в каждом будильнике, который звонит, чтобы человек проснулся и отправился исполнять свой долг перед обществом, в каждом ссущем с небес ливне, приходящем с северо-запада, в каждом всполохе раздражения, что таится на дне глаз даже у самых любящих родителей.
Христианство – самая изощренная выдумка Сатаны, подумал Симон. Сотворить веру, где спасение столь же монотеистично, сколь вина полигамна… до такого адского изобретения еще никто прежде не додумывался.
Тебе плохо? Осознай свои грехи и покайся. Покайся в своих грехах – и Господь простит тебя.
Тебе все еще плохо? Покайся еще немного.
Христианство – как анорексия.
Унижающая человека система шантажа, где краеугольный камень – чувство вины.
Он, Симон, безумен и потерял самого себя. И ему неплохо в этой неопределенности.
Сомнения сделали его более наблюдательным. Но это нелегко, потому что рациональное начало постоянно стремится найти выход из тьмы. А Симон хотел быть во тьме, и героин помогал ему оставаться там.
Выстоять.
Августин писал, что всякий человек лжец.
Но он же говорил, что у надежды есть два отпрыска. Мужество и Гнев.
Мужество – чтобы то, что должно произойти, осуществилось.
Гнев – чтобы то, что не должно произойти, не произошло.
Черная меланхолия
Стрэнгнэс
Ночь опустилась на небольшую плотину. Над берегом висит мягкий сырой мрак, шелестят под порывами ветра сухие листья деревьев, растущих на прибрежной полосе, а Ингу стоит на коленях всего в нескольких метрах передо мной. В кармане у меня пробирка, заготовленная для его крови.
Вообще он должен был стать первым, но прихотливая судьба распорядилась так, что он оказался вторым. Не очень повезло.
Ингу бормочет что-то, словно в полусне, его могучая спина рывками поднимается и опускается – мощные вдохи-выдохи. Он то и дело ополаскивает лицо темной водой запруды.
Я больше не буду плакать о нем. Не буду плакать об этой ночи.
Из-за существа, которое пожирает меня изнутри, у меня хронические мигрени, но я начинаю привыкать к этой ноющей боли. Она напоминает мне о том, что я смертен.
Мужчины наверху, в гостиной, а мы в кабинете. Мы с младшим братишкой на персидском ковре, у каждого на коленях книжка.
Серьезные голоса из-за двери, когда папа, Фабиан Модин и Ингмар Густафсон бубнили, что делать с мамой, которая сейчас в больнице, и что станет с нами, детьми.
Я до середины одолел «В поисках утраченного времени» и думал, что книга едва началась, хотя я читал уже четвертый том. Только взрослые могут быть такими скучными и настолько занятыми собой, чтобы их воспоминаниям могло давать ход печенье. Достаточно провести рукой по попе и ощутить, как саднит кожа.
Братику четыре, скоро пять. «Полетаем?» – спросил он, и я понял, что ему хочется играть.
В игру, в которую мы всегда играли.
Ингу опускает сложенную горстью руку в воду, снова смачивает лицо.
Его движения отчетливы, хотя мозг погибает. Уверенность базовых движений, глубоко привычных, рефлекторных. Автопилот.
Я знаю, как функционирует его голова.
Ингу поднимает взгляд, смотрит вдаль, на запруду; кажется, он расслабился. Сидит тихонько передо мной, дышит размеренно, глубоко.
Запруда черная и абсолютно неподвижная, как силуэт головы Ингу, как верхушки деревьев на фоне ночного неба. Нагромождение голых веток и крон, они словно образуют одну большую гору хвороста, сросшегося вместе.
Еще там есть месяц – внизу, за полосой дымных туч.
Только картинки, никаких мыслей.
Так оно есть, я не думаю ни о чем великом или важном. Момент плоский и одномерный, как зеркальная поверхность запруды, и я ни фига не думаю. Ничего, кроме банальных картинок, которые можно приукрасить словами.
Картинка: мой братик передо мной, стоит на коленях на персидском ковре, совсем как сейчас Ингу на устланной листьями полоске берега.
Я обнял его, ощутил сладкий, мягкий запах от его пушистых волос. «Полетели», – сказал я, и ковер поднялся в воздух.
Коричневый сосновый пол стал пустынями Святой Земли. Мы летели с юга, из Эдома, над Иудеей и городом Хевроном и дальше на север, вдоль побережья Мертвого моря. Я рассказывал: море так называется потому, что оно слишком соленое, ничто не может жить в такой соленой воде. Вскоре на горизонте показались Масличная гора и Иерусалим. «Расскажи еще, – попросил брат. – Расскажи про Лилит…»
Христиане говорят, что Лилит не существует, но мы с братом знаем: она есть.
Я обнял его покрепче и объяснил, что Лилит – та, кто тайно ищет его по ночам. Она первая жена Адама, ночной демон. «Это из-за нее ты кричишь во сне, – сказал я. – Ты не виноват, что бы ни говорил папа».
Потом я сказал, что, когда мама родит нашего братика или сестричку, все станет по-другому.
«Ночной страх оставит тебя и перейдет на них».
Мы делаем это вместе, он и я.
Ведь все становится легче, если ты не один. Если ты с кем-то.
Я вынимаю из сумки пистолет, снимаю с предохранителя.
Потом прижимаю дуло к его голове с левой стороны, прямо над ухом.
Иво
Патологоанатомическое отделение
Труп мужчины, скончавшегося, согласно полицейскому отчету, в автомобильной аварии на мосту Лильехольмсбрун, оказался вследствие обилия прибывших за последние дни трупов в конце патологоанатомической очереди.
Ряд трупов, степень приоритетности – от высшей до низшей; Иво Андрич снял с тела простыню.
Довольно скоро он установил, что у мужчины сломаны почти все кости, какие только можно сломать. Внутренние повреждения оказались настолько обширными, что от мысли, что их причинил нетяжелый грузовик, пришлось отказаться сразу.
Меньше чем за двадцать минут Иво нашел по крайней мере три возможные причины смерти.
Холод, удушение и особо жестокие побои.
Редкость, подумал Иво. Во всяком случае – для моста в центре города.
Все три причины смерти распространены среди альпинистов. Тяжелые обморожения, недостаточное снабжение кислородом в разреженном воздухе, а также падения с большой высоты.
Или, как в случае с этим мужчиной, все три причины сразу.
Ванья
Нивсёдер
Ванью разбудил голос Хольгера Сандстрёма, доносящийся из кухни.
Дверь ее комнаты была приоткрыта, и Ванья снова невольно подслушала разговор.