Эрик Стенбок – Триумф зла (страница 38)

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты считаешь, что я жесток. Но разве я не дал тебе мое евангелие? Разве не читал ты его? Неужели ты так мало понял? Неужели тебе неизвестен первый закон вселенной — без Смерти нет Света? Это закон Бога, не мой. Разве не требовал Он принести жертву в Своем храме, похожем на скотобойню? Разве не желал Он принести Исаака в жертву? Разве не распял моего соперника?

В его голосе зазвучало ликование.

— Он не может распять меня. Я бессмертен. Я дух, и поклонятся мне в духе и в истине.

И снова нежность появилась в голосе.

— Разве не целесообразна смерть одного ради благоденствия многих?

Я, запинаясь, произнес:

— Одного — но почему здесь двое?

— Она не предназначалась в жертву, — бросил он так зло, как я еще не слышал. — Она призывала имя Той, кто мне отвратителен. Как часто уязвляла Она меня Своей пятой; но скоро я воздвигнусь на Нее.

При этих словах он страшно захохотал.

— Однажды, — продолжал он, — в ужасе от этого имени, я придумал нелепую религию, которую теперь называют протестантством, и все кончилось тем, что поклонники ее отвергли мое существование. Но многие и по сию пору следуют моим заветам. Блажен тот, кто видит и знает!

Я пытался ответить, но у меня отнялся язык. Фигура росла, пока не достигла колоссальных размеров; розовый цвет превратился в пылающий огнь; в лицо нельзя было смотреть — оно сияло, как молния.

— Кто сей, оспаривающий мои приказы? — пророкотал он. — Мое царствие придет, и воля моя исполнится на земле, как и на небесах.

Ударил гром, и сверкнула молния, на миг ослепившая меня. Когда я открыл глаза, передо мной снова был прежний кроткий образ с печальным взором. Тот же нежный, сладостный голос произнес:

— Любящие меня следуют моим заповедям. Иди, лошади уже ждут.

Видение исчезло. Но сошел я вниз, принуждаемый другой силой. Экипаж ожидал у дверей; я сел в него; и он тотчас же тронулся. При этом зазвучала чудесная музыка. Я ничего не чувствовал, кроме восхитительного томления, и уснул, словно укачиваемый любящими объятьями. Проснувшись, я обнаружил себя в своей постели.

Разбирая старый шкаф в своем доме, я обнаружил старинное резное распятие. Я решил отнести его наверх, чтобы рассмотреть поближе, когда внезапная дрожь сотрясла меня; распятие упало на пол и разбилось. В тот же миг я почувствовал знакомый аромат, и нежный голос произнес:

— Что Его мучения по сравнению с моими? Я страдаю вечно — Он же провисел на кресте три часа и тем прославился. Я страдаю из любви к человеческому роду. Никто не знает и не может знать, как я страдаю, — я, перворожденный сын Божий! Мои страдания никто не сможет живописать, а Его изображения повсюду.

— А сам бы ты мог это изобразить? — спросил я.

— Конечно, — с презрением ответил он. — Чья еще рука может это сделать? И разве я не был там? Разве я не видел? Возьми кисть и рисуй.

Я так и сделал. Ни одного движения от себя; рука моя металась влево и вправо, вверх и вниз, и картина появлялась перед глазами. Она была ужасна! Кровь сочилась из каждой поры. Все постыдные детали выставлялись напоказ. Тщедушная фигура вызывала презрение. Я приступил к лицу. Он было настолько обезображено, что не могло вызвать ни малейшего влечения. Но тут…

В этом месте лист как будто обгорел. Лишь надпись виднелась: «О, Христос милосердный!»

Строка была перечеркнута красными чернилами. И потом:

«Ии…»

На этом рукопись обрывалась. Я спросил:

— Как он попал сюда и что он рассказал о себе?

— Он пришел к нам, — отвечал гостиничный, — босым и одетым в лохмотья, Он принес с собой картину, которую вы видели. При нем была большая сумма денег, которую он отдал аббату и умолил принять его в общину. Он попросил лишь, чтобы на время послушничества картина висела в его келье, каковое желание было удовлетворено. Он выглядел бледным и больным; я знал, как жутко он страдал, но о ту пору я был единственный, кто приносил ему пищу и имел больше возможностей наблюдать за ним. Однако никакие страдания не отвлекали его от соблюдения малейшего правила нашего устава. Он никогда не рассказывал о себе — по крайней мере, о той части жизни, которая описана в этой рукописи. Постепенно он оправился и после пострига отдал картину в церковь. О его смерти я вам уже рассказал.

— Вы разрешите мне скопировать рукопись? — спросил я.

— Конечно, — ответил он. — Вы наш духовный наставник и можете делать с рукописью, что вам будет угодно. Однако да не будут сочтены за дерзость мои слова — я должен просить вас не публиковать ее, ибо это может привести к гибели многих душ.

Примечание автора:

Сюжет рассказа навеян картиной Альбрехта Дюрера «Меланхолия».

КОРОЛЕВСКИЙ БАСТАРД, ИЛИ ТРИУМФ ЗЛА

Король продолжал защищаться:

— Нет, Ильма, я отношусь справедливо к Семпронии. Она ненавидит меня так же, как я ненавижу ее. Не могу описать, в какую муку превратилась моя жизнь. Могу сказать лишь одно; я всегда отношусь к ней вежливо и почтительно, а в ответ получаю грубость. Не думайте, что это мой отец заставил меня жениться. Когда бы так, я бы противостоял этому любыми средствами. Мне и так было известно, что если бы этот союз не был заключен, разразилась бы ужасная война; тогда как следует жертвовать собой ради других. Но, принеся себя в жертву единожды, неужто я обречен идти на жертвы и дальше?

Вы знаете, как я обожаю детей. Для своего ребенка я ничего не пожалею; а он будто инстинктивно избегает меня, хотя я всегда был добр к нему. Я исполнил свой долг по отношению к государству и произвел на свет наследника трона. У меня уже не будет детей с этой стороны. Но как же мне хочется ребенка, которого я мог бы называть своим. Как это жестоко — почти абсурдно, — что я, властитель, наделенный так называемой абсолютной властью, не имею своего уголка, где я мог бы насладиться миром и покоем среди тех, кого люблю. Я не притворяюсь, что не пребываю в самодовольной уверенности, что вы питаете ко мне ответные чувства; и поэтому пожалеете меня и не будете ко мне жестоки. Я, в самом деле, хочу многого от вас; но подразумевает ли это бесчестье? Мы должны вести себя так, как будто состоим в браке; я должен буду блюсти верность. Если что-нибудь произойдет с Семпронией, я публично, перед всем миром, объявлю о нашем браке.

— Молчите! — сказала она. — Не говорите так! Ничто не может заставить меня выйти за вас замуж. Дорогой мой, вы знаете, как остро я ощущаю позор. Но я понимаю ваше положение… Да… Я соглашусь стать вашей наложницей. Я девственница; ни один мужчина не подходил и не подойдет ко мне. Одно лишь условие — от вас я не получу ни гроша. Разумеется, я не дойду до такого абсурда, чтобы заявить, что возвращу вам ваши подарки, как вот это изумрудное ожерелье; я бы не рассталась с ним, даже если бы умирала с голоду. Это не сам подарок — это даритель. Вы, кажется, не понимаете, как сильно я вас люблю. Видите вон ту большую вазу? В ней — лепестки всех цветов, которые вы когда-либо дарили мне. А в том ящике — каждый клочок бумаги, на котором когда-либо вы что-нибудь мне писали.

Когда Валентину исполнилось семь лет, король сказал:

— Он уже достаточно взрослый для титула. Как мы наречем его? Герцог…

Ильма ответила:

— У него не будет вообще никакого титула; даже того, что ношу я. Сожалею, что вы заговорили об этом.

Довольно необычно для властителя такой значительной страны, как Никосия, выступать в роли наставника маленького мальчика; но король не потерпел бы, чтобы того обучал кто-либо другой. Все свое свободное время он проводил на скромной вилле Ильмы, и, конечно же, его наставничество принесло добрые плоды. Он был человеком необыкновенной эрудиции, и мальчик учился у него с феноменальной быстротой. Тогда как его сводный брат, кронпринц Балдуин, несмотря на целый штат учителей — и самых лучших, каких можно было только нанять, — так ничему и не научился.

К моменту начала этого рассказа оба принца уже возмужали. Матерей их уже не было на свете. Король постарел, — вернее, преждевременно одряхлел под бременем обязанностей. Управлять делами Никосии одному было совсем нелегко.

Принц Балдуин, родись он в другом сословии, был бы человеком довольно незначительным и безвредным. Положение наследника трона сделало его в некоторой степени агрессивным, что так не нравилось многим. Не то чтобы у него был плохой характер; он был довольно обходителен, когда был в духе.

Ему нравилось брататься с лесниками и конюхами. Но даже они, его фавориты, не до конца доверяли ему, зная, что полюбившиеся ему слова в другой день он сочтет оскорблением. Себя он считал очень популярным, ибо на пирушках любил держаться со всеми запанибрата. Но популярным он не был. Сам же король действительно пользовался популярностью, ибо во многих отношениях облегчил народу жизнь. В самом деле, он практически избавил народ от рабства, что вызвало единодушную благодарность, не говоря уже о личной к нему привязанности. Однако для всех мил не будешь. Для некоторых королевские реформы обернулись потерей положения и состояния, и такие испытывали к монарху острейшую ненависть. Именно они старались повлиять на принца Балдуина, который с отцом виделся не иначе как на официальных приемах; а народ знал и понимал. С Валентином все обстояло по-другому.