Эрик Рассел – Ниточка к сердцу (страница 121)

– Мадам ни за что не примет такой ужасный хлеб.

– У мадам свидание с парикмахером, и она доверила мне все покупки, – объяснил полковник. – И уж тут я распоряжусь, как мне хочется. Поймите же, дорогой Трабо, не могу я упустить такой случай! Так что же, будете ли вы так любезны и продадите мне этот аппетитный уголек, или мне придется пойти в электрическую пекарню?

Трабо вздрогнул, как от боли, насупился, выбрал на противне наименее подгоревший хлеб, старательно завернул его, чтобы спрятать от нескромных взоров, и неловко подал полковнику.

– Помилуй бог, этот Жюль добыл мне одного покупателя, но сто других я наверняка из-за него потеряю.

– Он вас огорчает? – осведомился Пине.

– С ним одно мучение, господин полковник. Ни на минуту нельзя спускать с него глаз. Только повернусь к нему спиной, вот так, – Трабо показал, как именно, – и на тебе! Он уже забыл про свою работу и витает где-то среди звезд, как сорвавшийся с нитки воздушный шарик.

– Среди звезд, говорите?

– Да, господин полковник. Мой Жюль – покоритель космоса и прикован к Земле одним лишь неблагоприятным стечением обстоятельств. И из такого теста я должен сделать пекаря!

– Какие же это обстоятельства?

– Мать ему сказала: «В пекарню Трабо нужен подмастерье. Лучшего случая у тебя не будет. Бросай школу, станешь пекарем». И он пришел ко мне. Понимаете, мальчик-то он послушный, только редкий час не витает в облаках.

– Ох уж эти матери… – сказал Пине. Он протер свой монокль и опять вставил его в глаз. – Моя матушка желала, чтобы я стал собачьим парикмахером. Она говорила, что это очень благородное занятие и к тому же доходное. У ее светских приятельниц с пуделями да болонками я, конечно, буду нарасхват! – Его длинные гибкие пальцы словно стригли и завивали воображаемую шерсть, а на лице выразилось отвращение. – И я спросил себя: что же я такое, если соглашусь делать педикюр собакам? Завербовался в Космический корпус, и меня послали служить на Марс. Когда моя матушка об этом узнала, ее чуть не хватил удар.

– Еще бы, – сочувственно вставил Трабо.

– А сегодня она гордится, что ее сын офицер и на погонах у него четыре кометы. Матери все таковы. Полное отсутствие логики.

– Пожалуй, это даже к лучшему, – заметил Трабо. – А иначе некоторые из нас никогда бы и не родились на свет.

– Покажите-ка мне этого звездного мечтателя, – приказал Пине.

– Жюль! – завопил Трабо, обернувшись к пекарне и приставив ладони рупором ко рту. – Жюль, поди сюда!

Никакого ответа.

– Видите? – Трабо беспомощно развел руками. – Просто не знаю, что и делать. – Он пошел в пекарню, и оттуда донесся его громкий, нетерпеливый голос: – Я тебя звал. Почему ты не откликаешься? Господин полковник желает сейчас же тебя видеть. Пригладь волосы да поторапливайся.

Появился Жюль. Шел он нехотя, нога за ногу, волосы и руки в муке. Ясные серые глаза его смотрели прямо и открыто и не опустились под испытующим взглядом полковника.

– Итак, ты тоскуешь по звездам, – сказал Пине, с интересом разглядывая юношу. – Почему бы это?

– Почему человеку чего-нибудь хочется? – отвечал Жюль и недоуменно пожал плечами. – Наверно, так уж я создан.

– Прекрасный ответ, – одобрил Пине. – Так уж человек создан. Тысячи людей ежечасно вверяют свою жизнь одному-единственному пилоту. И ничего плохого с ними не случается. А почему? Да потому, что так уж он создан – пилотом. – Полковник медленно оглядел Жюля с ног до головы. – И однако, ты печешь хлеб.

– Должен же кто-то и хлеб печь, – вмешался Трабо. – Не всем же летать к звездам.

– Молчать! – приказал Пине. – Вы вступаете в заговор с женщиной, чтобы убить душу живую, – значит, вы убийца. Впрочем, этого следовало ожидать. Ведь вы уроженец берегов Роны, а там убийц полным-полно.

– Господин полковник, я оскорблен…

– Хочешь ты и впредь служить этому убийце? – спросил полковник, обращаясь к Жюлю.

– Мосье Трабо был так добр ко мне. Вы меня простите…

– Еще бы ему не быть добрым, – прервал Пине. – Он хитрец. Все Трабо всегда были хитрые. – Он весело подмигнул пекарю. Жюль это заметил, и у него сразу стало легче на душе. – Но от всех новобранцев непременно требуется одно, – продолжал полковник уже более серьезным тоном. – Попробуй догадаться, что именно.

– Сообразительность, господин полковник? – рискнул Жюль.

– Да, конечно, но одной сообразительности мало. Требуется, чтобы новобранец всем своим существом рвался в космос.

– Да ведь так и во всем, – опять вмешался Трабо. – Если любишь свое дело, работаешь старательнее и лучше. Вот взять хоть меня: если бы мне было все едино, что хлеб, что не хлеб, я бы, верно, жевал сейчас табак в электрической пекарне и рук бы никогда не мыл.

– Каждый год в Космический колледж поступают десять тысяч юношей, – сказал Пине Жюлю. – И более восьми тысяч его не заканчивают. У них не хватает пороху выдержать четыре года упорного труда и сосредоточить все помыслы и все силы души на одном. Так что многие бросают его на полпути. Стыд и срам. Ты согласен?

– Да, господин полковник, стыд и срам, – подтвердил Жюль, сдвинув брови.

– Ха! – сказал Пине, очень довольный. – В таком случае давай лишим этого кровопийцу Трабо его добычи. Мы найдем ему другого парня, созданного для того, чтобы стать пекарем.

– Но, мосье…

– Я дам тебе рекомендацию в Космический колледж и взамен прошу тебя только об одном.

У Жюля перехватило дыхание.

– О, господин полковник! О чем же?

– Всегда будь таким, чтобы мне не было за тебя стыдно!

Он сидел у себя в кабине, глаза его ввалились и покраснели от усталости, а «Призрак» стремительно прорезал пространство. За двадцать напряженных, мучительных лет он выстроил целую лестницу и ступень за ступенью поднялся до чина капитана. Теперь он славился как один из самых знающих и добросовестных командиров Космической службы. И все это незыблемо покоилось на одной заповеди, которая поддерживала его в самые тяжкие минуты:

«ВСЕГДА БУДЬ ТАКИМ, ЧТОБЫ МНЕ НЕ БЫЛО ЗА ТЕБЯ СТЫДНО!»

Его мать и полковник Пине давно умерли, но до последнего своего часа они им гордились: ведь он стал капитаном.

Он был штурманом, вторым пилотом, потом первым, и место его было на носу корабля, как он всегда мечтал, и он действительно погружался в необъятный звездный мир, который так любил. Размеренно чередовались часы, отведенные на сон, отдых и работу, и, когда он работал, его постоянно переполнял неослабевающий восторг перед тем, что ему доводилось видеть, наблюдать, изучать.

А теперь он променял все это на добровольное заключение в недрах корабля, и вокруг уже ничего не было – одни лишь тусклые стены из сплава титана да стол, заваленный бумагами.

Всякую минуту бодрствования, всякую минуту отдыха, а нередко и отрываясь от сна, он отвечал на вопросы, принимал решения, делал записи в специальных книгах, заполнял тысячи деловых бланков. Как говорится, одна сплошная писанина…

Через час после ужина:

– Прошу прощения, капитан. Этот толстяк из Дюссельдорфа опять напился до зеленых чертиков. Ударил стюарда, который попытался его урезонить. Прошу разрешения запереть его на гауптвахте.

– Разрешаю.

Или среди беспокойного, чуткого сна кто-то решительно трясет его за плечо:

– Прошу прощения, капитан. У десятой и одиннадцатой дюз треснула прокладка. Прошу разрешения отключить энергию на два часа, пока будет производиться ремонт.

– Разрешаю. Пускай дежурный штурман сообщит мне о координатах, как только вы сможете продолжать полет.

Два часа спустя снова трясут за плечо:

– Прошу извинить за беспокойство, капитан. Ремонт окончен. Вот наши координаты.

Вопросы.

Заполнение бланков.

Просьбы, доклады, требования, происшествия, решения, ответы, распоряжения, приказы. Ни минуты покоя.

И опять бумаги.

– Прошу прощения, капитан. Двое пассажиров, Уильям Арчер и Мэрион Уайт, желают вступить в брак. Когда вам будет удобно совершить обряд?

– Медицинское освидетельствование прошли?

– Да, капитан.

– Кольцо у жениха есть?

– Нет, капитан.

– Выясните точный размер и выдайте ему кольцо из корабельных запасов по обычной цене – двадцать долларов.

– А когда будет обряд, капитан?

– В четыре склянки. Сообщите мне, подходит ли им это время.