Эрик Ластбадер – Черный клинок (страница 96)

Прежде я уже говорила, что в своей душе во время полового акта я ничего не ощутила, не было никакого экстаза, который в таких случаях охватывает миллионы людей вот уже на протяжении веков. В течение долгих часов после сношения с Торнбергом я чувствовала внутреннюю опустошенность, или, лучше сказать, ощущала нечто вроде острой боли под ложечкой. Мало-помалу я, к своему ужасу, поняла, что такое переживание возникло в результате моего сношения с этим чужестранцем. Нечто подобное я, по сути дела, ощущала, когда он неистовствовал внутри меня, и вот теперь мне страстно захотелось вновь испытать то же самое. Обуздать свое желание я не сумела. Я опять увлекла его в постель и снова и снова вступала с ним в сношение, пока он не пресытился любовью и не выбился из сил. К своему стыду, я чувствовала, что мне хочется еще и еще. Раньше до этого дня я считала секс лишь необходимым средством для достижения своих целей, одним из видов оружия в моем внушительном арсенале. Теперь все изменилось.

Мне страстно хотелось, как иной раз хочется отведать наркотика, иметь этого человека – чужестранца, врага, наконец, который хотя и потерял разум от полового вожделения, тем не менее не замедлил бы вывернуть меня наизнанку, если бы только твердо знал, что сумеет таким образом познать мою тайну, которую он загорелся выведать.

А теперь я воспылала от желания и чуть было не засмеялась радостно, лежа рядом с уснувшим Торнбергом во влажной темной палатке. В руке я держала его инструмент, которым он только что энергично пронзал меня, заставляя трепетать все мое тело. Ладонь моя стала мокрой от его спермы, и эта слизистая студенистая жидкость, дающая жизнь, заставляла мое сердце биться все быстрее и быстрее.

Сколько в жизни непознанных тайн!

Если бы мне только удалось что-нибудь распутать за те восемьдесят пять лет, что я живу на этом свете! Не раз бывало так, что, когда думаешь, что наконец-то расшифровал какую-нибудь загадку жизни, тут же вклинивается вдруг что-то или кто-то и переворачивает вверх ногами все твои тщательно продуманные построения.

Наконец наступил рассвет, а с ним обострился и характер моей дилеммы. Я понимала, что не могу позволить Торнбергу остаться со мной еще на одну ночь, и почти утвердилась в мысли, что его присутствие представляет для меня угрозу. Так как я не получала сексуального наслаждения в течение длительного времени, его неожиданное запоздалое появление оказывало на меня глубокое и сильное воздействие. Из-за длительного и сильного напряжения духовных и физических сил мысли у меня начали путаться, а пару раз я ловила себя на том, что совершенно не думаю о деле, а мечтаю лишь подольше оставаться с ним. Я даже замотала головой, как бешеная собака, стряхивающая пену с черных губ, и попыталась сделать глубокие вдохи, чтобы вновь обрести спокойствие и ясность мышления.

К тому моменту, когда он проснулся, я уже выбрала свой путь и знала, что это произойдет непременно, но волновать меня уже не будет. Конечно же, моя способность ясновидения предоставила мне возможность бегло взглянуть на опасности, которым он подвергнется из-за моего решения. Но мне уже до этого не было дела, и я считала, что, даже если мне покажут, чем чреват для его жизни предначертанный путь, все равно изменить его уже не могла. В предстоящих событиях я улавливала некий смысл оживших сил, схожести жизней в единстве времени и пространства.

Разумеется, я могла бы спокойно убить Торнберга и Вулфа: лишь одно мое слово – и мои подручные выстрелят им в затылок. Может, сейчас я и отдала бы такой приказ, но в ту пору я презирала подобное варварское поведение, полагаясь на "макура на хирума" в большей мере, чем сейчас, в состоявшемся будущем, которое тогда ослепило всех нас. Вы должны понимать, что распоряжаться жизнью и смертью других людей – дело ужасно забавное, что бы там ни говорили. И я обнаружила, что больше всего ощущаешь волнение не тогда, когда применяешь свою власть над другими, а когда в твои руки попадается враг и ты осознаешь, что вольна поступать с ним как знаешь.

Итак, наступил тот особенно приятный момент, когда Торнберг открыл налитые кровью глаза и почувствовал мой ноготь на своей шее.

– А ведь я могла отдать команду застрелить тебя или, что еще лучше, сама сделать это за попытку украсть секреты наших экспериментов, – шепнула я ему на ухо.

Зачарованным взглядом я следила, как он быстро и инстинктивно потянулся за ножом, который я оставила на полу, как поднес его к моему мягкому оголенному горлу. Ну что же, вот наконец и пробудился в нем мужчина. Все они, эти мужланы, одинаковы, сущие скоты, и я всегда это знала. Им плевать на физические раны, которые они наносят друг другу.

Я не сделала ни малейшего движения, а лишь нажала большим и указательным пальцами на пучок нервов, расположенных прямо под правым ухом. От его лица сразу же отхлынула кровь, он побледнел, рот у него невольно перекосился, как у старика в предсмертной агонии, жадно заглатывая воздух. Руки и ноги у него вдруг ослабели, потому что в мышцы перестал поступать кислород. Нож со стуком упал на пол.

Я снова приложила ноготь к его медленно пульсирующей сонной артерии.

– Стоит мне лишь вспороть тебе кожу, вскрыть артерию, и ты истечешь кровью, – шепнула я ему на ухо. – И я могу это сделать прямо сейчас, могу через пять минут, могу попозднее, как мне заблагорассудится, в ты ничем не сможешь помешать мне.

Ну что же, в ту пору я была моложе и отчасти истеричка, но он сам довел меня до такого состояния. В эту минуту я ненавидела его так, как никогда в своей прежней я будущей жизни. Во рту от сильного чувства стало так горько, что я еле выговаривала слова. И лишь гораздо позднее до меня дошло, что я и себя-то в это время ненавидела не меньше, чем его.

Итак, я почти утратила самоконтроль, что позволило восторжествовать моей природной самонадеянности. О, я бы с радостью убила его, но мне очень нравилось играть роль жестокой фурии, выступающей против своего же естественного желания (о Будда! Помоги мне обуздать свой характер!).

Вдобавок к этому, в сложившейся ситуации было что-то восхитительное. Если бы только он звал все тайны, ведомые мне!

Естественная ирония в такой ситуации нередко бывает слишком ценна, чтобы беззаботно пренебрегать ею. И я наслаждалась своей властью над ним еще больше, так как точно знала, что в нем вот-вот поднимется волна гнева. Я не ошибалась в отношении него в тот момент, как и не ошибалась никогда впоследствии. Вот только Вулф по-прежнему приводил меня в недоумение.

– Есть лишь один способ, посредством которого ты можешь спасти свою жизнь, – шепнула я ему, как если бы шептала слова любви, – ты должен убить своего спутника.

Он бросил на меня взгляд и не поверил, а неверие приглушило в нём надвигавшуюся волну гнева.

– Ты хочешь, чтобы я убил Вулфа? – спросил он в изумлении.

– Пристрели его, – кивнула я головой. – На глазах моих людей.

И Торнберг не разочаровал меня.

– Лучше убей меня сейчас же, – сказал он, скрипнув зубами. – Я не предатель своей страны.

Мысленно я рассмеялась тогда, ибо он ничего не сказал о предательстве по отношению к своему приятелю. Я была уверена, что, если дам ему пистолет и прикажу стрелять ради спасения собственной жизни в одного из моих сопровождающих, он с готовностью выстрелит. Но в жестокости я его не обвиняла, поскольку, узнавая все лучше и глубже его натуру, я все больше убеждалась в том, что он и сам себя не знал. Люди, подобные ему, никогда не могут позвать свою сущность. А если случаем и познают, то толку от этого мало.

– Ну нет, – шепнула я. – Мы говорим не просто о твоей жизни, а о ее продлении. – Приложив губы к его губам, я почувствовала, как он дрожит. – Не этот ли секрет ты пришел сюда выведать? – Я немного отодвинулась, чтобы изучить выражение его лица. – Ты можешь заполучить его, только убив своего спутника. – Улыбнувшись, я продолжала. – В чем проблема? Жизнью больше, жизнью меньше, что это значит для таких, как ты? – Я видела, как он вытаращил глаза, и ощутила зловоние его страха. – Да, да, я знаю, тебе так хочется убить его!

– Но не настолько, чтобы продать свою душу.

Я лишь коротко засмеялась.

– Уже одним тем, что ты заявился сюда, – сказала я, – ты продал свою душу, хотя пока и не понял этого.

Я была уверена, что могу соблазнить его и принудить убить друга просто из-за искушения заполучить самое заветное. Я сделала свой ход, и он это звал. Но как-то незаметно он сбил меня с толку. Немного спустя по его состоянию, которое я так и не смогла четко определить, я поняла, что он не убьет Мэтисона, что обрадовало и одновременно расстроило меня. Ясновидение уже помогло мне проникнуть во внутренний мирок Торнберга и уяснить его аморальный характер, но теперь он поступал вопреки своей натуре. Мэтисон не представлял для меня никакого интереса – так, пустая темная дыра, откуда я не получала вообще никаких сигналов. Что такого увидел в нем Торнберг, чем прельстился? И лишь спустя много-много лет я нашла ответ на этот вопрос.

Торнберг следил за мной из-под полуприкрытых век. Лежал он на спине, притворившись, будто приходит в себя, но я-то знала, о чем он думает. А думал он о том, что если ему удастся разозлить меня как следует, то я поневоле ошибусь в чем-то и он сумеет воспользоваться ошибкой и взять надо мной верх. Эта мысль четко читалась на его лице, а он полагал, что ему понадобится всего мгновение, чтобы одолеть меня с новыми силами. Ну ничегошеньки не знал он о мощи "макура на хирума"! А в ней-то как раз и скрывалось мое подлинное превосходство над ним.