Эрик Ластбадер – Черный клинок (страница 9)

В конце коридора находилась массивная деревянная дверь, застекленная сверху матовым с гравировкой стеклом, сквозь которое невозможно было разглядеть, что делается снаружи.

Вулф открыл дверь, и они очутились в саду, где росли несколько английских платанов – без листьев в эту пору – и какой-то вечнозеленый кустарник. По периметру сада стояли белые деревянные ящики для рассады, повернутые так, чтобы ранний солнечный луч мог коснуться их содержимого.

В дальнем углу видна была ограда из сетки высотой примерно в двенадцать футов. Значит, где-то и калитка. Но поскольку Джонсон не объяснил, где она, Вулфу пришлось немного потрудиться. Они вошли – сначала Вулф, за ним Бобби – и оказались на заднем дворе дома комиссара полиции. Под аккуратно подрезанными вечнозелеными дубами росли кусты белой акации. За ними стену четырехэтажного дома обвивала своими шишковатыми стеблями старая глициния.

Здесь, позади особняка, их уже ожидал Хейс Уолкер Джонсон. Он поманил Вулфа и Бобби рукой, и они пошли к нему прямо по пожухлой траве, а не по посыпанной гравием дорожке. Комиссар был невысоким мужчиной с кривоватыми ногами, светло-коричневой кожей и черными родниками на щеках, у него были небольшие любознательные глаза и благожелательная улыбка, сразу располагавшая к нему если не латиноамериканцев, то уж англосаксов наверняка. Большую роль тут, видимо, играл цвет кожи, а не его манеры. В темном костюме и в белой рубашке с галстуком в полоску он выглядел довольно респектабельно.

Он провел их на кухню, залитую солнцем и такую домашнюю, с таким очаровательным интерьером, какой, наверное, не под силу создать ни одному дизайнеру.

– Хорошо, что пришли, – сказал комиссар, как будто пригласил их в гости, а они могли отказаться и не прийти.

– Слышал, что вашего парня ухлопали. Очень сожалею, – сказал он и добавил, не дожидаясь ответа: – Хорошо, что хоть Аркуилло наконец-то свернули шею.

Он жестом указал им на стол из темного дерева, стоявший в углу кухни. На столе стояли холодные и горячие блюда. Комиссар знал, что его герои только что сменились с дежурства, и поэтому позаботился приготовить для них завтрак.

За завтраком Вулф вспомнил, что никому не говорил о странном огне, вспыхивавшем на лице Аркуилло. Он приказал тогда Бобби, прекрасно видевшему все это, не упоминать об огне в отчете и никому о нем не рассказывать. Теперь же он настолько увлекся завтраком, что ему не хотелось задумываться над тем, почему он отдал Бобби такое распоряжение.

Восседая во главе стола, как добропорядочный отец семейства в День благодарения, Джонсон, желая показать свое гостеприимство, без устали подкладывал гостям угощение.

– Наливайте сами себе сок и кофе. А может, угостить вас крепким бразильским?

Вулф заметил, что себе он налил двойной крепкий кофе, а к еде даже не притронулся. Минут десять комиссар позволял им расхваливать завтрак, потом перешел к делу.

– Я лично очень рад, что вся эта заваруха с Аркуилло наконец-то закончилась, – начал он, – потому что то, о чем я сейчас вам скажу, дело первостепенной важности.

Он передал Вулфу папку с бумагами и продолжал:

– Кто-то минувшей ночью прикончил Лоуренса Моравиа, да еще прямо в его офисе. Проник через его хваленую охрану, сделал свое дело и смылся, не оставив следов. Мы тут с вами беседуем, а в это время идет вскрытие.

Кивнув на папку, он спросил:

– Скажите мне, какие будут соображения по этому поводу?

Джонсон не спеша выпил три чашки кофе, пока Вулф в Бобби знакомились с документами, содержащимися в папке. Теперь они имели какое-то представление об убитом.

Лоуренсу Моравиа не исполнилось еще и двадцати пяти, а он уже слыл в Нью-Йорке необычным человеком. Его родители-иммигранты так и не научились свободно говорить по-английски и жили в Бруклине. Все, чего он достиг, было результатом его собственных усилий. Он самостоятельно сколотил целую империю по купле-продаже недвижимости, успешно конкурирующую с компаниями Хелмслейсов и Каликоусов.

Потом, когда в стране начались трудности, Лоуренс Моравиа поступил весьма своеобразно: вместо того чтобы продолжать операции с городской недвижимостью на неумолимо сужающемся рынке, он воспользовался внезапным снижением налогов и вложил солидный капитал в строительство жилых домов для ньюйоркцев со средним достатком, чем оказал городу неоценимую услугу. Моравиа смог провернуть эту операцию отчасти благодаря выгодным торговым сделкам с японцами. Несколько лет он прижил в Токио, изучая вопросы жилищного строительства и методику менеджмента, и вплоть до самого смертного часа продолжал курсировать между Нью-Йорком и Токио по текущим делам и поддерживать сложные и непонятные отношения с японцами, столь ценимые ими и немаловажные для них.

Резкое разделение населения Нью-Йорка на богатую элиту и обнищавшие слои, происходившее в восьмидесятые годы и в начале девяностых годов, заканчивалось из-за отлива из города жителей со средним достатком. Они не могли больше мириться с ростом арендной платы за жилье, налогами и высокой стоимостью коммунальных услуг, боялись жить по соседству с мрачными, запущенными кварталами, переполненными бездомными бродягами и торговцами наркотиками, сбивающими подростков с истинного пути.

Моравиа пытался изменить положение и уже добился немалых успехов, и вот минувшей ночью его нашли мертвым в его же офисе, расположенном на последнем этаже принадлежавшего ему небоскреба на Пятой авеню. Он получил две пули в затылок из девятимиллиметрового пистолета. Баллистическая экспертиза еще не закончилась, но уже было ясно, что убийство совершено в классическом стиле и что сделал это профессиональный убийца по тщательно разработанной схеме. Орудие убийства пока не найдено, не обнаружено никаких отпечатков пальцев, кроме отпечатков самого убитого, его помощника и секретарши. Охранники Моравиа, обнаружившие его труп, действовали аккуратно и ни к чему не прикасались. При беглом осмотре единственной необъяснимой странностью показалось то, что щеки у Моравиа почему-то румянились. Но это же Нью-Йорк, а в нем все могло быть, и спустя некоторое время ничто уже не казалось странным.

Бобби еще не закончил читать последнюю страницу, как Вулф сделал первый вывод:

– Должны быть еще кое-какие материалы, иначе вы передали бы мне все, что здесь написано, просто по факсу.

Хейс Джонсон поставил чашку на стол и ответил:

– На первый взгляд этот малый должен быть просто золотым – да он таким, думаю, и был. Может, он для нашего города и много чего полезного сделал, гораздо больше, чем кто-либо другой, но что-то несъедобное он слопал, а переварить не сумел. Утром мне звонил главный судмедэксперт и сказал, что уже в результате предварительного обследования выяснилось, что Моравиа загнулся, видимо, не от выстрелов в голову. Сейчас эксперт делает какие-то сложные пробы на токсикологическое отравление.

Комиссар тяжело вздохнул и продолжал:

– В любом случае, все это не наверняка. Я хочу, чтобы ты, Вулф, выяснил все, что произошло до того, как этому парню влепили в затылок, и если ты не выяснишь это сразу же, то, поверь мне, будет большой скандал. Попросту говоря, если Моравиа был всего лишь исполнителем, то его тесные связи с высокопоставленными чинами Нью-Йорка могут потрясти до основания всю экономику города. Если же признать, что Моравиа был просто делягой, то его темные делишки наверняка навесят на нас, и мы уж, как пить дать, долго от них не отмоемся. Тогда дельцы отзовут свои капиталы из строительного бизнеса города, а это может стать мощным толчком к панике. Мы такого позволить не можем. Дело выживания нашей экономики всецело в руках этих людей.

Бобби просмотрел последнюю страницу досье, и Вулф снова откинулся на спинку стула. Комиссар взял папку из рук Бобби. Глядя, с какой серьезностью Джонсон относится к документам, Вулф догадался, почему их содержание не передали по факсу.

– Короче, вы хотели бы прикрыть это дело, – предположил он.

– Наоборот, я хочу размотать его, – ответил комиссар, внушительно подняв руку. – Делай что хочешь, Вулф, но докопайся до дна. Однако мне не хотелось бы, чтобы репортеры пронюхали что-нибудь насчет этого грязного белья.

Часы на его руке пискнули, и он посмотрел на время:

– Через пять минут у меня совещание. Есть просьбы? – спросил он, выходя из-за стола.

– Мне нужна бригада маляров, – сказал Вулф. – Осточертело глядеть на стены офиса, заляпанные кровью.

– Придут, – ответил Джонсон. – Позвони мне сейчас же в приемную и...

– Нет, – возразил Вулф, сверля комиссара взглядом. – Завтра утром. Это – во-первых, а еще я не вправе направлять заявки непосредственно вам. Лучше распорядитесь сами.

– Ладно, сделаю, – согласился комиссар.

Телегеничная улыбка на его лице почти перевесила хроническую озабоченность в глазах.

– Размотайте это дело быстренько и аккуратненько; лично все осмотрите и проверьте, тогда нам всем и дышать легче станет.

Уже на улице, куда они вышли тем же путем, каким и вошли, Бобби, усаживаясь за руль машины, спросил:

– Как ты считаешь, что на самом деле произошло?

Он завел мотор и включил отопление салона.

Вулф ответил не сразу и подумал, что как-то равнодушно отнесся к мнению Джонсона, это его встревожило. Еще с месяц назад вопрос этот представлял бы для него трудную головоломку и он немало поломал бы голову, прежде чем найти разгадку. Теперь он был в недоумении, что же такое случилось с ним – уж не спятил ли он? Все нью-йоркские полицейские добивались тех полномочий, какими наделили его. Его регулярно вызывал к себе не только главный городской прокурор, но и генеральный прокурор штата, и оба они с почтением обращались с ним, будто он был их духовным наставником, советуя им, как добиться суровых приговоров наиболее опасным и жестоким преступникам. Короче говоря, о встрече с ним мечтали все работники правоохранительных органов. Ему пришлось немало потрудиться, чтобы добиться такого почета и привилегий. Но вот теперь, когда ему поручено конкретное дело, он начинает понимать, что ему на это дело наплевать.