Эрик Ластбадер – Черное сердце (страница 88)
Ким обратил внимание, что брат отпустил волосы: черные и густые, как волчья шерсть, они почти доходили до плеч. От этого он казался значительно моложе.
— Я никогда не пытаюсь предвосхитить события, — заметил Ким, — поэтому, когда они происходят, не вижу в них ничего удивительного.
Эмма внесла на балкон черный эмалированный поднос с розовым фарфоровым чайником и одной пиалой:
— Дайте чаю немного настояться, — улыбнулась она, протянула Ту высокий запотевший бокал и ушла в комнату.
— Где ты с ней познакомился?
— На причале, — Ту, откинув голову, пригубил напиток, — у меня возникли проблемы с швартовочным тросом. Она мне помогла.
— Она тебе помогла?
— Да. Это что, преступление?
— А раньше ты ее там видел?
— Если бы видел, думаю, что обратил бы внимание, — Ту покосился на брата, — а ты разве нет?
— Я помню всех, кто попадает в поле моего зрения, — в голосе Кима чувствовалось легкое напряжение.
— Не совсем в твоем вкусе, верно, Ким?
— У нее переизбыток прелестей.
— О да! И мозгов тоже. Тебе нравятся женщины, вес которых не превышает ста фунтов, они должны находиться в трех шагах позади тебя, склонив при этом голову.
— Надо навести о ней справки.
— Не будь таким подозрительным, Ким! Зловещая тень легла не на все события в нашей жизни.
— Что ты пьешь? — вдруг спросил Ким.
— "Перье", — Ту протянул ему свой стакан. — Хочешь убедиться? На, понюхай.
Ким отвернулся, в глади залива отражалось полуденное солнце.
— Я больше не пью, — тихо сказал Ту. — Во всяком случае, это не то, что было раньше: иногда немного ликера или шампанского, да и то по случаю какого-нибудь события, — он сел совсем прямо. — Я больше никогда не буду пить...
— Ты не делаешь очень многих вещей, без которых раньше не мог обходиться, — Ким налил себе чаю, — ты больше не пьешь свой любимый черный китайский чай, ты одеваешься как американец, ты говоришь как американец, ты живешь с американкой. Ты отказался от наших традиций. О своей семье ты тоже больше не думаешь?
— Я тебе скажу, Ким, чего я больше не делаю, — Ту побледнел. — Я больше не просыпаюсь среди ночи в холодном поту, я больше не думаю сутками напролет о том, что было бы, если бы горящая балка не переломала мне ноги, я больше не рву на себе волосы и не сокрушаюсь, что не погиб в ту ночь, я больше не бегу от действительности, напиваясь каждый вечер до полусмерти. Я еще кое-что скажу тебе, братец: за это я должен благодарить Эмму. Сейчас я счастлив, я думаю о сегодняшнем дне, и он меня вполне устраивает. А иногда, пока еще очень редко, я ловлю себя на том, что начинаю задумываться о будущем. Этим я не занимался с двенадцати лет. Мы ставим парус и выходим в море, мы ловим рыбу, гуляем. Мы даже занимаемся любовью. Мы проводим время точно так же, как все нормальные влюбленные.
Глаза Ту блеснули, он в упор посмотрел на брата:
— А теперь скажи, что все это не одобряешь.
— Я не одобряю, — Ким медленно и тщательно подбирал слова, — твой отказ от всего того, что делает нас уникальными в этом мире. Погляди на себя — дизайнерские джинсы, модная майка, минеральная вода «перье». Великий Будда! Ты так американизировался, что даже родная мать тебя не узнала бы!
— Но я счастлив, — Ту наклонился вперед, — я счастлив, Ким, а вот ты — нет. Взгляни правде в глаза. Ты динозавр. Ты и тебе подобные, вы пережили то время, когда могли приносить пользу. Ты не понимаешь этого, но я наконец стал свободным. Я освободился от прошлого, от вечного чувства вины, которое по-прежнему давит на тебя свинцовой гирей.
— А как же месть? Все те бесконечные дни и ночи в Пномпене, когда мы выслеживали убийцу нашей семьи? Не говоря уж о тех силах и средствах, которые я угробил для того, чтобы механизм нашей мести наконец-то пришел в действие?
— Это путь смерти, — спокойно возразил Ту, — неужели ты этого не понимаешь? Мы живем не для того, чтобы мстить.
— А что ты скажешь о чести? — прищурился Ким. — О ней мы тоже забудем? Одним взмахом руки сотрем понятие, которое на протяжении веков составляло суть нашего народа? Мы в долгу перед нашей семьей, души наших близких не могут обрести покой.
Он отставил пустую чашку и присел рядом с братом на корточки:
— Разве ты не понимаешь, что поправ законы чести, наплевав на наш долг, мы превращаемся в ничто?
Ту вздохнул и накрыл ладонью запястья брата:
— Прекрасный день, ясный и теплый. В такие дни мы с Эммой поднимаем парус и идем на север, полюбоваться закатом. Ужинаем в открытом море. Не хочешь присоединиться к нам сегодня вечером?
Сквозь зеркальные стекла темных очков Ким пытался поймать взгляд брата. Потом он осторожно убрал руку Ту, поднялся и вышел в комнату.
Эмма стояла посреди гостиной, на лице ее застыла неуверенная улыбка.
— Он прав, — спокойно сказала она, — вам надо хотя бы немного побыть с нами.
— Вы ничего не понимаете, вы американка.
— Вечером мы вместе ложимся в постель, — она говорила от сердца, не выбирая слов, — мы согреваем друг друга, разговариваем, занимаемся любовью. Скажите, Ким, в чем вы находите успокоение по ночам? В кошмарах прошлого. А когда они отступают, остается только ваша ненависть.
Очнувшись, он в первый момент забыл, где находится, и сразу же поинтересовался, не звонили ли ему.
На лице сестры появилось сочувственное выражение:
— Нет, но час назад приходила молодая леди, она интересовалась вашим самочувствием.
Глаза ее странно блеснули, она встала и направилась к двери:
— Я сказала ей, что нет смысла сидеть под дверью палаты и ждать.
— Но...
— Вам нельзя волноваться, — сестра просто отмахнулась от его слов, — я сказала, чтобы она зашла попозже и, конечно же, она придет. А сейчас я позову доктора. Он велел вызвать его, как только вы придете в себя.
— Я не знаю никакой женщины, — недоуменно пробормотал Трейси, но дверь уже закрылась.
В палате он был один. Через окно с правой стороны палату заливал солнечный свет. Утро или вторая половина дня? Утро, решил он, днем свет более резкий.
Доктором оказался лысый пухленький китаец — он буквально ворвался в палату, развевающиеся полы белого халата делали его похожим на пингвина.
— Так, так, так, — казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться, — очнулись наконец. — Он ощупал голову Трейси. — Лучше, значительно лучше.
Он совершил массу ненужных движений, беспрестанно потирал лысину, фыркал, щелкал пальцами — но вдруг по широкому желтому лицу пробежала тень уныния, и он огорченно цокнул языком:
— Да, крепко вы вляпались, мой друг, — он сокрушенно покачал головой, — очень неприятно, очень.
Он вставил в уши стетоскоп и, не прекращая болтать, стал прослушивать Трейси:
— Полиция очень хочет поговорить с вами, мой мальчик. Как вы понимаете — покашляйте, — они весьма озабочены, — еще раз, отлично, — тем, что произошло, — так, еще раз, спасибо, — и очень хотели бы выслушать ваши соображения на этот счет.
Он снова ощупал голову Трейси, пальцы его едва касались кожи.
— Сколько я здесь нахожусь?
Доктор поглядел на потолок, что-то насторожило его в линии акупунктуры левой руки:
— Чуть больше сорока восьми часов. Это был очень сильный взрыв.
Он открыл свой саквояж и достал продолговатый футляр из тонкого прозрачного стекла, в котором таинственно мерцали Длинные иглы для акупунктуры.
— Если бы между вами и взрывным устройством по счастью не было той кровати — надо сказать, у нее оказалась необычайно жесткая рама, — доктор снова прищелкнул языком, — повернитесь, пожалуйста, нет, нет, влево, вот, очень хорошо.
Он прижал ладонью руку Трейси и вынул из стеклянного футляра длинную иглу.
— Я не нахожу признаков сотрясения мозга, прекрасно, но, как подсказывает мне опыт, в таких случаях некоторое время может наблюдаться легкое головокружение, а также что-то вроде незначительного расстройства, — он подвел иглу к коже, а пальцами свободной руки прослеживал линию акупунктуры. — О, все пройдет очень быстро, уверяю вас, очень быстро. Но в качестве меры предосторожности, — он коротким точным движением ввел иглу, — необходимо провести иглотерапию, которая, в сочетании с двадцатью минутами
Окончив процедуру, доктор наклонился к Трейси:
— Полиция просила меня сообщить, когда вы полностью придете в себя и сможете дать показания.
— В любое время, — улыбнулся Трейси.
Он чувствовал себя совершенно здоровым и, более того, отдохнувшим.