Эрик Ластбадер – Черное сердце (страница 157)

Он увидел ее глаза, в которых отражалось море, одно только море.

Справа появился знакомый дом, и Трейси съехал с дороги. Здесь пахло соснами, мятой и диким тимьяном. По другую сторону дороги лежало поле, пустое и безжизненное: фермеры уже успели убрать урожай. Ласково светило солнце, но лучи его почти не согревали. Скоро сюда пожалует зима, думал Трейси, будет гореть камин, весело трещать сухие поленья, на которых выступят прозрачные слезы смолы. Он не хотел встречать здесь зиму без Лорин.

Трейси поднялся по ступенькам и открыл замок. Шесть минут пятого.

В холодильнике на кухне он обнаружил лишь полбанки майонеза, почерневшее от времени яблочное масло и открытую банку сардин.

Ему все же удалось откопать под пустыми пакетами нетронутую баночку кокосового масла, которая пришлась как нельзя кстати. Держа в одной руке банку, Трейси прошел в гостиную и бросил взгляд на деревянную фигурку Будды на каминной полке.

Он подошел к телевизору и обернулся: кафельные плитки, которыми был отделан пол перед камином, производили какое-то странное впечатление.

Трейси присел на корточки и внимательно их осмотрел. На двух из них красовались бурые пятна, почти одинаковые по форме.

Он поскреб ногтем пятно, поднес палец к лицу и, уже зная, что это такое, осторожно лизнул: запекшаяся кровь.

Он встал и машинально бросил взгляд на деревянного Будду. Потом снова опустился на корточки. Колени его точно совпали с пятнами на плитках.

Значит, убив Мойру, Киеу заметил Будду и преклонил передним колени. Вероятно, молился. От этой мысли Трейси непроизвольно поежился.

Уже почти стемнело. Трейси повернулся к Будде спиной и ушел на кухню. Есть ему расхотелось.

Вернувшись в гостиную, он сел в свое любимое кресло и закинул руки за голову. Облака, словно стая гончих, набросились на заходящее солнце, закат получился невеселый, с явственным свинцовым оттенком. Он закрыл глаза и прислушался к шорохам старого дома, он сливался с его атмосферой, чтобы сразу же почувствовать ее изменение. Он должен быть готов к тому моменту, когда Киеу проскользнет в дом.

Должно быть, он задремал. И вдруг Трейси открыл глаза.

Было совсем темно. Ночь. Он замер в кресле, изо всех сил вцепившись пальцами в подлокотники.

Атмосфера в доме изменилась. Что-то было не так, но что именно, он пока не понимал. За окном кричал козодой, сухая ветка скреблась о стену — это были знакомые звуки, не они насторожили его.

Скрип половицы над головой, еле слышное дребезжание стекла в раме, которое он вот уже полтора года все никак не удосуживался закрепить как следует. Но и эти звуки не имели ничего общего с причиной его тревоги.

Дело было вовсе не в звуках. Кузнечики давно замолкли, дом, казалось, затаил дыхание. Но Трейси был уверен, что здесь кто-то есть. Он медленно поднялся и беззвучно подошел к камину, к деревянному Будде.

Повсюду лежали густые плотные тени, словно проникшие сюда из другого измерения. Они искажали очертания предметов, которые теперь казались чужими и враждебными. Тонкий водянистый отблеск света играл лишь на тонкой полоске паркета между коврами. Противоположная часть гостиной была погружена в непроглядную темноту. Ни единого звука.

Тени изменяли свою форму и насыщенность, из черных они превращались в темно-серые и потом снова становились иссиня-черными. Полоска света на паркете колыхалась, словно рябь на поверхности воды.

При таком освещении, точнее, при почти полном его отсутствии, фигура Киеу казалась фигурой изготовившегося к прыжку леопарда. Он чуть изменил положение, и свет упал на его щеку. Он был надежно скрыт темнотой. Он использовал ее как один из элементов своей стратегии. Так учил Мурано.

— Я очень хорошо знал Макоумера, — еле слышно произнес Трейси, — еще тогда... в те дни. Я знал, что ты придешь.

— У меня нет желания убивать, — откликнулся Киеу, — но я Чет Кмау. У меня нет выбора.

В комнате возникло какое-то странное эхо, причину которого Трейси не понимал.

— Почему? — Он отлично знал ответ, но не удержался. — Ты был для него не более чем мальчиком на побегушках. А теперь у тебя есть возможность жить своей собственной жизнью.

— Я такой, — медленно проговорил Киеу, — каким он меня сделал. Все остальное во мне умерло. Он убил мою душу. И все же... именно он подарил мне жизнь. Можно ли объяснить это словами? Может ли кто-нибудь объяснить необъяснимое?

— Нет.

— Я... я уже не в состоянии мыслить ясно и логично. — Голос Киеу странным образом растекался в темноте. — Мне трудно вспоминать прошлое, его картины приходят и уходят, я теряю ориентацию.

— А как же Амида Будда?

— Амида Будда переживает все сущее. — Киеу еле заметно сместился в сторону. — Он учит, что мы должны отбросить все мирские проблемы, уйти от суетности. Ибо он тот, кто живет в чистоте, его не обуревают желания и страсти, он не испытывает ни страха, ни надежд, жизнь и смерть его не интересуют, он обладает истинным знанием, он положит конец страданиям и возвестит о возрождении и введет нас в высочайшую Нирвану.

Он снова сдвинулся, на долю дюйма, не более.

— Я оставил боль и сожаления в доме Макоумера, там же остались любовь и сострадание. — Киеу в упор смотрел на Трейси. — Ненависть моя теперь живет с ними, в моем бывшем доме. Мой разум наполняет лишь ужас перед настоящим. Когда исчезнет и он, я выполню все предначертания Амиды.

Трейси оказался прав. «Вот именно, — сказал он тогда Туэйту, — в одном сознании могут уживаться две тщательнейшим образом уравновешенные, сбалансированные идеи. Они должны быть уравновешены и разделены, потому что, как ты сам сказал, они взаимоисключающие. Что-то произошло совсем недавно, и барьер, разделявший их, оказался сломанным. Теперь две идеи смешались и сплавились в единое целое: мирный буддизм и психология профессионального убийцы. Но они не могут смешиваться, они не могут сплавляться, иначе возникает безумие!»

И поскольку Киеу напал на Трейси сбоку из почти непроглядной темноты, он вынудил его использовать принцип «Движущейся тени», оказавшийся весьма эффективным средством против кокиу-нагеКиеу.

Киеу, полагая, что уже понял манеру ведения боя Трейси, увидев его ярко выраженный атакующий дух, нанес ему не сильный, но чрезвычайно болезненный фиксированный удар под ребра, и Трейси пришлось по ходу поединка менять тактику.

Принцип «Движущиеся тени» означает проведение атакующей серии, когда ты не видишь противника: это вселяет в него неуверенность, и по его реакции можно судить о его бойцовском духе, ибо он ошибочно считает, что понял глубинную природу твоих действий. Но в действительности «Движущаяся тень» заставляет противника раскрыть свой собственный замысел.

Так произошло и на этот раз. Трейси отразил атаку Киеу и нанес ему контрудар. За счет резкого броска бедер он получил выигрыш в силе и провел обратный удар ногой, один из множества уро. И сразу же после этого нанес два стремительных боковых удара ногами, успев удивиться тому, сколь неэффективными они сейчас оказались. Однако, среагировав на следующее движение Киеу, он начал понемногу понимать, в чем дело, и его прошиб пот.

О сложнейшей методике концентрации и управления внутренней энергией чикара-вай чиаТрейси прочитал в ветхой книге Джинсоку, которая называлась «Риуко-номаки», «Книга дракона и тигра». По словам старика, это было самое древнее письменное изложение тайн боевых искусств.

На чикара-вай чиав той книге был лишь намек, автор отказывался подробно описывать ее чудовищные возможности, так как понимал, сколь опасна она может оказаться, если к ней получат доступ люди агрессивные и недобрые.

Энергией чикарабредили все, посвятившие жизнь боевым искусствам — концентрация внутренних сил требовалась и бойцам айкидо, и сумоистам, и остальным. Что же произойдет, вопрошал автор «Риуко-номаки», если эта нечеловеческая энергия получит выход?

Как противостоять ей? Возможно ли экранировать ее? Трейси терялся в догадках. Но исход борьбы должен — обязан! — решиться прямо сейчас. Он подарил Лорин кольцо с бриллиантом, потому что был уверен, что вернется. Но сейчас Трейси уже ясно понимал, что этого не будет. Он не вернется.

Но продолжал бой. Он провел серию ате-ваза, пытаясь сбить дыхание противника, но энергетический уровень Киеу был слишком высок. На грани отчаяния, он обрушил на него йотсу-теи попытался поймать ногу Киеу на болевой захват.

Но чикара-вай чиасвела все его усилия на нет, и Трейси обнаружил, что лежит на полу. От первого удара Киеу ныли ребра. Он совсем ослаб, не было даже сил сделать глубокий вдох.

Киеу медленно сдавливал его. Трейси ощущал резкий звериный запах его пота, последним усилием изнемогающих мышц он попытался противостоять нечеловеческой силе противника. Но луноликое лицо Киеу продолжало медленно надвигаться на него. В этом лице не было ни ненависти, ни гнева, лишь триумф победителя. Как сказал камбоджиец, он избавился от этих эмоций, оставив их подыхать в недобрых стенах дома Макоумера.

В лице Киеу отчетливо читалось лишь то, что составляет квинтэссенцию настоящего бойца: одержимость победой и полное слияние тела и разума. Но было что-то еще, что-то потаенное, на первый взгляд неразличимое — что-то вроде жемчужины, чистоту которой можно разглядеть только вблизи.