Эрик Гарсия – Ящер-3 [Hot & sweaty rex] (страница 54)
И действительно, на этом чудовище имеется табличка: СРЕДНЯЯ ШКОЛА СЕВЕРНОГО МАЙАМИ-БИЧ — ШТАБ-КВАРТИРА «СЛЮНЯВЧИКОВ».
— Школа? Неужели в таком здании чему-то учат?
— Не знаю, — говорит Шерман. — Чему-то, может, и учат.
Штаб-квартира команды-победительницы Национального чемпионата 1993 года среди школ по плевкам в длину — согласно кубку в витрине у передней двери — сегодня вечером славно упакована всевозможной плотью. Потные тела переполняют и помещения, и коридоры. В основном там люди, и их вонь висит в каждом проходе и нише здания, насыщая лестничные колодцы смрадом зловонных ног. И, понятное дело, сами эти люди почуять себя неспособны: будь у них такая возможность, уверен, темпы самоубийств в их среде за одну ночь выросли бы квадратично.
— Мы должны найти единственного муравья в этой колонии, — говорю я, пока мы пробираемся сквозь толпу. — Дай-ка я секунду постою. Может, мне удастся его почуять. — В этом учреждении почти сплошь млекопитающие — Хагстрем и его мамаша по идее должны резко из них выделяться.
Они и выделяются. Через шесть минут после первого уловленного запаха я прослеживаю весь их путь до химической лаборатории на третьем этаже. Здесь народ кучкуется под лабораторными столами, хорошенько взбивая свои подушки и устраиваясь на покой рядом с бунзеновскими горелками, колбами и пробирками, ничуть не озабоченный количеством бьющейся посуды в непосредственной близости. С другой стороны, догадываюсь я, если ветер будет достаточно силен, чтобы прорваться в переднюю дверь, вломиться через вестибюль в лестничный колодец и вскарабкаться на третий этаж к химической лаборатории, этому народу придется справляться с бедами куда худшими, чем битый пирекс.
— Еще через две комнаты, — говорю я Шерману. — Я уже отсюда его чую. Ты лучше иди подожди в машине.
— Уверен, что справишься? — спрашивает он.
— Уверен. Давай вниз. Положись на меня.
Шерман какую-то секунду медлит, а потом исчезает на лестнице, позволяя мне обойтись с Хагстремом по своему усмотрению.
Они в кладовой, где полки оклеены липкой лентой, чтобы удержать все на своих местах. Всего там восемь диносов, и Хагстрем со своей матушкой в самом конце. Их запахи схожи, а личины сконструированы согласно близкому родству. Когда я вхожу, Хагстрем принимает классическую позу, достойную любого из первоначальных «Трех Посмешищ».
— Рубио? Что с Норин?
На какое-то мгновение меня трогает, что первая его мысль о ней, но сейчас нет времени на сантименты.
— Ничего, с ней все хорошо…
— Я думал, ты уже уехал на юг. — Простое название стороны света — «юг» — Нелли произносит так, словно оно хуже любого матерного слова.
— Да, я туда поехал. — Быстро принюхиваясь, я убеждаюсь, что Шермана поблизости нет. — Вот почему я здесь.
— Не понимаю, — говорит Хагстрем.
Я киваю, затем указываю на пожилую даму справа.
— Это, должно быть, твоя матушка, — говорю я, и старушка поднимает взгляд, без особых церемоний меня рассматривая.
— Это один из твоих дружочков, Нельсон? — спрашивает она.
— Да, мама… да. Винсент, это моя мама. Мама, это Винсент.
— Он домашних печенюшек не хочет?
— Не думаю, мама. Послушай, ты побудь здесь. Я сейчас вернусь. — Ясно, что Хагстрем не хочет говорить о деле перед лицом своей святой матушки.
Мы выходим в коридор, затем оказываемся в другой, менее людной комнате, стараясь говорить потише.
— Ладно, излагай. Что ты здесь делаешь?
— Вообще-то мне предполагается тебя убить…
Коготь оказывается у меня под боком, не успеваю я произнести еще хоть слово. Я вижу, как острый кончик торчит у Хагстрема из перчатки, и слышу у себя над ухом его шумное дыхание.
— Отвали, — говорю я, слишком усталый, чтобы подбирать слова. — Если бы я собирался это сделать, думаешь, я бы тебе сказал?
Давление когтя мне в бок ослабевает, но руку Хагстрем по-прежнему держит на месте. Всюду вокруг нас люди, и Нелли изо всех сил старается не показать им своих когтей. Однако я не сомневаюсь, что при необходимости он за одну секунду меня проткнет.
— Внизу, — продолжаю я, — стоит «лексус», а в нем сидит правая рука Талларико. Шерман — тот, от которого сыром воняет.
— И который Джека убил.
— Верно. Мне предполагается доставить тебя в машину под ложным предлогом срочного возвращения к Нории, а там тебя возьмут на мушку и отвезут к пирсу.
— А там… все будет кончено? — спрашивает Хагстрем.
— Все будет кончено.
Нелли кивает, понимая, что у меня есть несколько другие планы, и его коготь медленно скользит обратно в перчатку.
— Так что мы делаем? Я рву когти?
— Нет, не годится, — говорю я ему. — Если ты сбежишь, они обвинят меня, и в конечном итоге на дне моря вместо тебя окажусь я. Мы должны повернуть ситуацию в свою пользу.
Хагстрем оглядывает собравшийся в химической лаборатории народ. На всех лицах можно подметить страх, и я задумываюсь, не охвачен ли и Нелли психозом надвигающейся бури.
— Как?
— Нас двое, — объясняю я, — а он один. Мы добираемся до пляжа и переворачиваем стол. Если повезет, выясняем, кто стучит на Дуганов.
Хагстрем кивает — он явно полон энтузиазма.
— Я даю тебе сигнал, — говорит он, — и мы его берем.
Я соглашаюсь, но предусмотрительно добавляю:
— Только до той поры мы друг друга ненавидим. Это понятно?
— Ага. — Нелли ухмыляется. — С этим я точно справлюсь…
— Ты выходишь из роли, когда называешь меня грязным раптором.
— Не беспокойся, — говорит Хагстрем. — Я уже об этом подумал.
Мы заскакиваем обратно в кладовую — сказать матушке, что Нелли ненадолго отлучится, скоро вернется, чтобы она крепко сидела на месте и ела свои печенюшки. Старушка похлопывает нас обоих по головам и усаживается на воздушный матрац, сосредоточиваясь на очередном выпуске новостей седьмого канала.
Мы спешим вниз по лестнице, покидаем территорию школы и вскоре уже играем наши роли по самый не балуй. Впрочем, тогда как мои артистические таланты вполне достойны Золотого Шара — или даже пары этих самых шаров, — Хагстрем откровенно перевирает сценарий и вообще играет через пень-колоду.
— Норин хочет меня видеть? — практически орет он, пока мы пересекаем газон у средней школы Северного Майами-Бич.
— Да-да, хочет, — отвечаю я, а затем сквозь зубы бормочу: — И не ори ты как резаный, черт побери. Не дома.
Однажды я встречался с одной актрисой, которая ифала периодическую роль в одном особенно паршивом телесериале, и единственное, что я запомнил в связи с нашими краткими отношениями — а продлились они лишь тот краткий отрезок времени, когда сериал впал в летнюю спячку, ни днем больше, — это то, как выплеск адреналина, будь то в результате страха, гнева или полового возбуждения, резко форсировал ее актерские навыки. Любая наша перепалка становилась величайшим взрывом в истории вселенной, а любой секс в гримерке бывал таким диким и страстным, что запросто устыдил бы любовников по всему миру. Наш разрыв, произошедший в течение неловкого телефонного разговора длиной в шесть минут, стал полным разочарованием. Должно быть, та актриса не до конца осознала истинные мотивы своей героини.
В Хагстреме сидит тот же жучок, и под давлением ситуации он склонен дико нарушать все естественные пропорции. «Лексус» ждет нас у тротуара, я вытаскиваю из кармана ключи и открываю пассажирскую дверцу. А Нелли просто там стоит.
— Давай, садись, — говорю я. — А то опоздаем.
— Пожалуй, я лучше пешком пройдусь, — заявляет он мне. Такого в сценарии не было.
— Слушай, Хагстрем, ты что, не в себе? Давай, садись в эту долбаную машину.
После еще нескольких минут ожесточенного спора — ни одна из которых не планировалась — Нелли все-таки плюхается на пассажирское сиденье, пристегивается, и мы отбываем. Через милю дальше по дороге Шерман выскакивает с заднего сиденья, и его пистолет внезапно оказывается приставлен к голове Хагстрема.
— О, Рубио, будь ты навеки проклят, грязный шпион! — орет Нелли. Идиот думает, что он Аль Пачино. Если бы Хагстрем всего лишь воскликнул «Что за дела?», я бы с радостью лавровый венок ему на рыло надел;
Но Шерман слишком нервничает, чтобы различить даже такое откровенно паршивое актерство, и лишь со значением мне подмигивает.
— Давай, вези нас, Винсент, — уверенно говорит он.
— Не знаю, куда.
Шерм тут же сдувается.
— Ах да. Конечно. Сейчас налево.
Улица за улицей Шерман направляет меня к Холовер-Бич, небольшой полоске песка и дощатых дорожек с длинным деревянным пирсом, выпирающим в Атлантику. Знак у автостоянки гласит: ПЛЯЖ ЗАКРЫТ! СПАСИБО, ЧТО ПРИЕХАЛИ!
— Плевать, — говорит Шерм. — Давай, заезжай.