Эрик Фуасье – Бюро темных дел (страница 14)

Дом Викария стоял на отшибе, поодаль от поселка. Его окружал забор и запущенный сад. Викарий достал из кармана сутаны связку ключей, отпер решетчатую калитку и пропустил меня вперед с улыбкой: «Ну вот, я же говорил, что скоро доберемся. Добро пожаловать домой, мой мальчик». Мы ступили в палисадник, и Он тщательно запер замок на калитке, а затем то же самое проделал с входной дверью дома.

Внутри воздух был затхлый, пахло старой мебелью. Я рухнул на первый попавшийся стул. Викарий зажег масляную лампу и снова вышел из дома – набрать воды в колодце. Когда Он вернулся, я уже дремал, положив голову на руки. Он разбудил меня, слегка похлопав по плечу. На столе передо мной стояли тарелки с тремя добрыми ломтями ветчины, бисквитами и сливами, а рядом с ними – большой стакан воды, подкрашенной каплей вина. Он сказал, что я смогу выспаться, но сначала должен подкрепиться, потом сел напротив меня, по другую сторону стола, и принялся молча смотреть, как я ем. Смотрел и улыбался. Сам Он к еде не притронулся. Единственная лампа в комнате бросала колышущиеся тени на его лицо, и свет отражался у него в глазах так, что казалось, будто в их глубине пляшут раскаленные угли.

У меня вдруг закружилась голова.

И мир тоже закружился.

Я зажмурился, чтобы остановить эту дьявольскую карусель. Веки сделались тяжелыми, неподъемными. Я уже не мог открыть глаза. И почувствовал, что всем телом заваливаюсь набок. Стул подо мной качнулся. Я упал в пустоту.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу совершенно голый. С меня сняли одежду и нацепили на шею кожаный шнурок с маленьким деревянным крестиком. Тьма вокруг была непроглядная, но я понял, что нахожусь не в жилом помещении.

Понял по запаху…

Здесь воняло перегноем и тухлятиной. Могильным смрадом.

Я попытался на ощупь исследовать пространство вокруг себя. Оказалось, я лежал на койке – простой деревянной доске, приклепанной к стене из шершавого песчаника. Рядом было сбитое в комок одеяло, от которого пахло плесенью. Я приподнялся на локтях и сел, свесив ноги. На меня снова накатил приступ головокружения и тошноты, так что пришлось замереть на некоторое время и дождаться, когда кутерьма за сомкнутыми веками уймется. Под голыми ступнями я чувствовал хорошо утрамбованную землю, холодную, плотную. Мало-помалу глаза мои привыкли к окутавшей меня ночной тьме. Тогда впервые я увидел свое подземелье, и у меня перехватило горло.

Прочные каменные стены, подвальное оконце под потолком, крепко-накрепко забитое досками с внешней стороны. Лестница из нескольких ступенек, и над верхней из них – дверь с внушительной замочной скважиной, окованная полосами железа для надежности. Несколько деревянных ящиков, плетеная корзина с пустыми бутылями.

И клетка…

Размером с конуру для крупного пса. Она была сделана из стальных прутьев, вкопанных в землю.

Я увидел эту клетку, и словно чьи-то ледяные пальцы сжали мое сердце. Не знаю как, но я почему-то мгновенно понял, что Он будет меня в ней запирать. Ошеломляющий, всепоглощающий ужас охватил меня, обездвижил. Я хотел заорать, но крик не сумел вырваться из горла, сведенного страхом. Тогда я сжался в комок на койке, дрожа с ног до головы, и рыдал без остановки несколько часов. Как заблудившийся несмышленыш.

Так прошел мой первый день. Викарий не появился.

Наутро второго дня Он переступил порог погреба и протянул мне чашку с водой и миску с какой-то мерзкой жижей вместо каши. Несмотря на мучившую меня жажду, я попытался укусить Его за руку.

Но я был слишком слаб, чтобы причинить Ему вред. Он легко уклонился от моей атаки и принялся меня избивать. Сначала кулаком, потом ногами. Без каких-либо видимых признаков ярости: спокойно, размеренно, методично. Без единого слова. Когда я уже не мог стонать и извиваться на полу, он дотащил меня за ноги до клетки, затолкал внутрь и запер решетку.

Третий и четвертый день я провел там. В клетке невозможно было ни вытянуться во весь рост на полу, ни даже нормально сесть. Викарий поил и кормил меня, не выпуская оттуда. Я должен был загребать комки каши руками и, прижимаясь лицом к прутьям, высовывать язык, чтобы лакать из миски. Хуже, чем собака.

На пятый день Викарий выпустил меня наконец из клетки. Он принес ведро, щетку и заставил меня вычистить там пол, испачканный моими испражнениями. На этот раз я проявил покорность, и Он с глубочайшим удовлетворением, написанным на лице, смотрел, как я работаю. А когда я закончил, Он протянул длинную бледную руку, поднял мою голову за подбородок и потрепал по макушке, как треплют по загривку четвероногих друзей, когда хотят их похвалить. «Вот и славно. Я тобой доволен. Ты хороший мальчик». От его слащавого тона меня затошнило.

Лишь на десятый день Он перестал обращаться со мной как с собакой. Он сделал то, что ему смертельно хотелось сделать с той самой минуты, как я попался в его сети. И в тот день мне пришлось искренне пожалеть о том, что я не собака.

Потому что лучше быть собакой.

Его собакой, а не игрушкой для забав.

Глава 10. Новые откровения

Моросил дождь.

Погода соответствовала обстоятельствам. Мелкие капли плотным широким покровом ложились на кладбище Пер-Лашез, как погребальный саван. У ямы, в которую четверо служителей похоронного бюро опускали гроб Люсьена Доверня, собралась многочисленная безмолвная толпа, над которой покачивался лес зонтиков.

Здесь были только дамы и господа из высшего света в траурных облачениях. Семья и близкие друзья стояли в первых рядах. Мадам Довернь на грани обморока цеплялась за руку мужа, чтобы не стать героиней неподобающей сцены, рухнув наземь под грузом скорби. Супружеская пара заслоняла собой нескладный силуэт дочери-подростка, Фелисьены. Девушка с трудом сдерживала рыдания, прижимая ко рту батистовый платок; плечи у нее заметно подрагивали. На втором плане держались деловые и политические партнеры депутата. Валантен узнал сухопарый силуэт доктора Тюссо с его остроконечной бородкой. Были здесь и знаменитости из парижского высшего общества: префект Сены, полдюжины парламентариев, банкиры Доминик Андре и Эмиль Перер и даже звезда судопроизводства, прославленный адвокат Антуан-Брут Грисселанж.

Молодой полицейский стоял в стороне от всего этого бомонда, прислонившись спиной к мраморному мавзолею. Отвлекшись от погребальной церемонии, он прошелся взглядом по склепам и могильным памятникам вокруг. Нагромождение камней и растений в блеклой пелене осенней мороси навевало тоскливые мысли. Гробницы, усыпанные опавшими листьями, с выбитыми на мраморе выспренними эпитафиями, прославляющими деяния и красоту ушедших, напоминали руины некогда великолепного, но пришедшего в упадок города, который мало-помалу и сам уходит в небытие, сдавшись на милость буйному растительному покрову. Этот некрополь, похожий на английский сад, в глазах Валантена был подобен жалкой, заранее проигранной битве, которую род людской упрямо ведет веками, силясь усмирить саму смерть.

В толпе, облаченной в траур, возникло движение, и это отвлекло его от мрачных раздумий. Могильщики наконец опустили гроб в яму; благородное собрание приготовилось прошествовать перед местом упокоения Люсьена, окропляя могилу святой водой, и принести свои соболезнования родителям покойного. Фелисьена Довернь, оцепеневшая от скорби, так и осталась стоять на месте позади всех. Валантен воспользовался этим, чтобы незаметно приблизиться к ней со спины.

– Мадемуазель, – проговорил он достаточно тихо, чтобы его услышала только Фелисьена, – я побывал в «Трех беззаботных коростелях», и мне нужно с вами поговорить. Дело всего на пару слов, но безотлагательное!

Круглолицая девушка-подросток испуганно вздрогнула, ее ресницы затрепетали, как крылья бабочки, бьющейся о стекло. Она бросила беспокойный взгляд в сторону отца, который снимал перчатки, чтобы начать принимать соболезнования от всех пришедших проводить Люсьена в последний путь.

– Давайте отойдем ненадолго, – продолжил Валантен тоном, который должен был звучать успокаивающе и одновременно настойчиво. – Если вы хотите, чтобы я доискался правды о смерти вашего брата, вы должны еще немного помочь мне.

Фелисьена ничего не сказала, но позволила увлечь себя подальше от людей, которые выстроились в очередь у чаши со святой водой. Капли дождя молотили по крышке гроба, издавая неприятно гулкий заунывный звук. Монотонная барабанная дробь заглушала их тихий разговор.

– Что вы хотите от меня? – спросила Фелисьена едва слышно. – Папеньке не понравится, что я говорю с вами о Люсьене. Он очень дорожит своей репутацией и боится, что она пострадает.

– Поэтому вы и передали мне записку тайком? Но прежде скажите лучше, почему вы решили, что смерть Люсьена может быть связана с его кругом общения в том кабаке?

– Вы правда сходили туда?

– Да, два дня назад. У меня есть все основания полагать, что там втайне собираются республиканцы. Возможно, это ячейка экстремистов, которые не смирились с разгоном «Общества друзей народа»[32]. Вы были в курсе, с кем связался Люсьен?

Фелисьена секунду поколебалась и сделала вид, что попросту не услышала вопроса.

– Люсьен всегда был мечтателем. Все связанное с торговлей и финансами внушало ему отвращение. Он ненавидел то, что принято называть мещанским духом. Это приводило в бешенство нашего отца, который упрекал Люсьена в неблагодарности, говорил, что он кусает руку дающего…