Эрих Ремарк – Жизнь взаймы, или У неба любимчиков нет (страница 47)

– Любовь одно, истина другое. Какая тут связь?

– Никакой. Скорее уж противоположность.

– Ну нет, – сказала Лилиан, вставая. – Противоположность любви – это смерть, а любовь горьковатый колдовской дурман, помогающий нам ненадолго забыть о смерти. Вот почему каждый, кто хоть что-то знает о смерти, знает кое-что и о любви. – Она надевала платье. – Это, кстати, еще одна дурацкая истина. Разве хоть кто-то что-нибудь знает о смерти?

– Никто. Кроме одного: смерть – противоположность жизни, но не любви, хотя даже это сомнительно.

Лилиан рассмеялась. Это снова был прежний Клерфэ.

– Знаешь, чего бы мне хотелось? – спросила она. – Жить десятью жизнями сразу.

Он погладил узкие бретельки ее платья.

– Чего ради? Все равно это будет только одна жизнь. Это как шахматист, дающий сеанс на десяти досках: соперники разные, но ведь с каждым он разыгрывает одну партию – свою собственную.

– Это я тоже уже успела понять.

– В Венеции?

– Да, но не так, как ты думаешь.

Они стояли у окна. Над Консьержерией догорал бледный багрянец заката.

– Вот бы можно было перетасовать всю свою жизнь, – задумчиво сказала Лилиан. – Прожить день или хотя бы час, как будто мне пятьдесят, еще час, будто мне тридцать, ну и еще часок восьмидесятилетней старушкой, и все это за один день, и не по порядку, а вразброс, как попало.

Клерфэ рассмеялся:

– По мне, ты и так слишком переменчива. Где будем ужинать?

Они шли вниз по лестнице. «Не понимает он меня, – думала Лилиан. – Считает просто взбалмошной. И невдомек ему, что я всего лишь торгуюсь с судьбой, пытаюсь выменять парочку дней из будущего, которое мне прожить не суждено. Но ничего, зато мне никогда не бывать сварливой восьмидесятилетней каргой и пожилой пятидесятилетней выдрой, которую бывший поклонник давно забыл, а, встретив через много лет, только испуганно отшатнется, – я же останусь в памяти моего возлюбленного вечно молодой, затмевая всех других женщин, которые будут у него после меня и проживут дольше, старея у него на глазах».

– Чему ты смеешься? – на ходу спросил Клерфэ. – Опять надо мной?

– Над собой, – бросила Лилиан. – Но не спрашивай, из-за чего – в свое время сам поймешь.

Два часа спустя он привез ее обратно.

– На сегодня хватит, – сказал он. – Тебе нужен сон.

Она удивленно вскинула глаза.

– Сон?

– Сон и покой. Ты же сама сказала, что недавно болела.

Она все еще пыталась понять, не шутит ли он. Потом спросила:

– Ты это серьезно? Может, еще скажешь, что у меня усталый вид?

Ночной портье встретил их понимающей ухмылкой.

– Сегодня прикажете салями? Или икру? Хозяйка сегодня не заперла.

– Мне снотворного, – холодно заявила Лилиан. – Спокойной ночи, Клерфэ.

Он успел ее задержать.

– Да пойми же, Лилиан! Я просто боюсь, что ты переутомишься, а завтра сама же об этом пожалеешь.

– В санатории ты таким осторожным не был.

– Так я тогда думал, что уеду через пару дней и тебя больше не увижу.

– А сейчас?

– А сейчас я готов поступиться парой часов, лишь бы поберечь тебя.

– Практично, ничего не скажешь! – выпалила Лилиан. – Спокойной ночи, Клерфэ!

Он пристально на нее глянул.

– Принесите наверх бутылку вуврэ, – бросил он ночному портье.

– С удовольствием, сударь!

– Пойдем! – Клерфэ взял Лилиан под руку. – Я тебя провожу.

Она тряхнула головой, высвобождая руку.

– Знаешь, от кого я в последний раз слышала такие же рассуждения? От Бориса. Но он куда убедительнее тебя. Ты, безусловно, прав, Клерфэ. С твоей стороны весьма благоразумно пораньше лечь спать, тебе же надо отдохнуть перед следующей гонкой.

Он смотрел на нее сердито. Портье уже спешил к ним с бутылкой и двумя бокалами.

– Вино нам не понадобится, – сказал Клерфэ.

– Отчего же, мне так даже очень.

Сунув бутылку под мышку, Лилиан не забыла прихватить и бокал.

– Спокойной ночи, Клерфэ. И пусть нам сегодня не приснится, как мы падаем, падаем без конца, в бездонную пропасть. Пусть тебе лучше приснится твоя Тулуза!

Помахав бокалом, она пошла вверх по лестнице. Клерфэ смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду.

– Коньячку, сударь? – услужливо поинтересовался ночной портье. – Может, сразу двойную?

– Себе налейте! – буркнул Клерфэ, сунув ему в ладонь пару бумажек.

По набережной Гран Огюстен он добрел до ресторана «Перигорден». В освещенных окнах последние гости доедали фирменное блюдо заведения – трюфели, запеченные в золе. Пожилая супружеская чета уже расплачивалась, молодая парочка с притворным жаром изображала влюбленность. Клерфэ пересек мостовую и двинулся обратно вдоль запертых лотков букинистов. «Борис! – думал он с яростью. – Только этого не хватало!» Подул ветерок, повеяло влажным дыханием Сены. Несколько барж чернели на темной воде. С одной из них жалобно пела гармонь.

В окнах Лилиан горел свет, но занавески были задернуты. Сквозь них виднелся только ее подвижный силуэт. Окна были раскрыты, но она и не думала выглядывать. Клерфэ понимал, он повел себя неправильно, но что тут поделаешь? Он ведь говорил, что думает. А вид у Лилиан и вправду был неважный, в ресторане лицо ее как-то вдруг сразу осунулось, увяло. «Как будто проявить заботу – это преступление, – думал он с обидой. – Чем она там занята?» Вещи пакует? Только тут он сообразил: она наверняка знает, что он еще здесь – ведь она не слышала, как отъезжает «Джузеппе». Быстрым шагом он пересек улицу и запрыгнул в машину. Запустил мотор, в сердцах ударил по газам и с места рванул в сторону площади Согласия.

Лилиан аккуратно поставила бутылку на пол возле кровати. Она слышала, как отъезжает «Джузеппе». Потом отыскала в чемодане плащ, надела. С элегантным платьем смотрится, конечно, странновато, но переодеваться лень, да и платья под плащом, можно считать, почти не видно. В постель ложиться не хотелось. В санатории належалась, да и всю прошлую неделю тоже.

Спустилась по лестнице вниз. Ночной портье подбежал мигом.

– Такси, мадам?

– Нет, не надо такси.

Она вышла на улицу и без особых приключений добрела до бульвара Сан-Мишель. Зато там на нее со всех сторон градом обрушились зазывы всех мастей – белые, коричневато-смуглые, чернокожие, желтолицые. Казалось, она забрела в болото и ее одолевают комары. За какие-то минуты она прошла краткий, но весьма интенсивный, страстным шепотом преподанный курс простейшей эротики, в сравнении с которой случка бродячих собак показалась бы просто идеалом высокой любви.

Слегка ошалев от услышанного, она села за столик перед одним из кафе. Шлюхи уже бросали на нее злобные взгляды, готовые зубами и когтями защищать свой ареал от непрошеной конкурентки. Таким образом ее столик мгновенно стал центром всеобщего внимания: женщине вроде нее в такое время в таком кафе одной сидеть не полагается. Даже американке.

Вскоре последовали новые предложения: приобрести похабные открытки, взять ее под защиту, прокатиться в авто. Кроме того, ей попытались всучить дешевые драгоценности, молодого негра, молодого терьера и нескольких лесбиянок. Она, однако, сумела сохранить невозмутимость и вовремя догадалась авансом сунуть официанту чаевые. Тот все понял и сразу же сумел оградить ее от особо настырных посягательств. Лишь после этого она получила возможность более или менее спокойно выпить свою рюмку перно и понаблюдать за происходящим.

Тем не менее бледный бородач за соседним столиком уже набрасывал ее портрет; продавец ковров предлагал молитвенный коврик цвета свежей травы, но был отогнан официантом; последним, какое-то время спустя, к ней приблизился молодой человек, представившись неимущим поэтом. Лилиан уже поняла: если останется сидеть одна, покоя все равно не дадут. И пригласила поэта на бокал вина. Тот застенчиво спросил, нельзя заменить вино бутербродом. Тогда она заказала ему ростбиф.

Поэта звали Жерар. После ростбифа он по бумажке прочел ей два стихотворения, два следующих продекламировал уже наизусть. Это были элегии, и говорилось в них о бренности и смерти, тщете и бессмысленности земного бытия. Лилиан заметно повеселела. Поэт, тощий, хиленький с виду, едоком оказался бесподобным. Лилиан поинтересовалась, осилит ли он еще один ростбиф. На что Жерар заявил, мол, нет ничего легче, и как приятно встретить истинную ценительницу поэзии. Не находит ли и она, что удел человеческий прискорбен? Во имя чего мы живем? Пока он уминал еще два ростбифа, поэзия его мрачнела на глазах. Вскоре он уже обсуждал с Лилиан проблему самоубийства. Лично он к этому готов – не сегодня, разумеется, после такого великолепного ужина, но завтра вполне. Лилиан развеселилась еще больше: при всей своей худобе Жерар выглядел достаточно здоровым, чтобы протянуть еще лет этак пятьдесят.

Какое-то время Клерфэ проторчал в баре отеля «Риц». Потом все-таки решил позвонить Лилиан. Трубку взял ночной портье.

– Мадам нет в номере, – сообщил он, узнав Клерфэ по голосу.

– Где же она?

– Ушла. Полчаса назад.

Клерфэ прикинул: нет, не могла она так быстро упаковать чемоданы.