Эрих Ремарк – Фиолетовый сон (страница 30)
Автор прилагает к представленным документам важные пояснения, которые дополняют эту жуткую картину. Из этих пояснений видно, сколькие из этих людей давно отпущены или помилованы всего лишь после нескольких лет тюрьмы или каторги. Человеческая жизнь в то время стоила дешево, и они извлекали из этого выгоду, прикрываясь все тем же кодовым словом: что мы могли поделать, приказ есть приказ. Мертвые все равно уже мертвы, и ничто не может вернуть их к жизни. Разве не погибли также и миллионы немцев? И разве не лучше было бы позабыть о том, что происходило в то время, словно это кровавая легенда из глубокой древности, в которой люди еще не были людьми, а не двадцатый век, когда люди по-прежнему не являются людьми?
Доктор Кемпнер составлял свою книгу с непревзойденным знанием дела. До перехода власти к национал-социалистам он занимал высокие посты в министерстве внутренних дел Пруссии, а после развала Третьего рейха – важные должности во время Нюрнбергского процесса, где под конец он был главным обвинителем в деле Вильгельмштрассе[63]. Он является большим авторитетом в международном уголовном праве, и по приглашению генерального прокурора присутствовал также на обсуждении процесса над Эйхманом в Израиле. Его книга отличается не только лаконичностью, компетентностью, объективностью и тем, что автор лично знал большинство тех людей, о которых в ней ведется речь – как подсудимых или свидетелей; она замечательна также страстью, которая не мешает объективности – той страстью, которую человек испытывает по отношению к своим страдающим собратьям, страстью к справедливости. Она написана не для того, чтобы воскресить вражду и ненависть, но с той единственной целью, которая может быть у подобных книг: показать, что человек, кажется, пока что не слишком далеко ушел от своих кровавых истоков, чтобы питать очень уж большие иллюзии по поводу прочности таких понятий, как справедливость и человечность.
Пройдя через войну и мир
Те, кто верил, что за концом «Тысячелетнего рейха» последует взрывное освобождение в немецкой литературе, испытали глубокое разочарование. Ничего не произошло. Ни бури, ни восстания, ни обвинений. Тишина. А потом очень медленно стали появляться нерешительные, осторожные попытки вернуться в прошлое и изучить его, и попытки эти предпринимались без крайностей, не превращаясь в рискованный эксперимент – скорее, они основывались на надежных данных, пусть и усредненных, но все же весьма достоверных.
Однако даже от этих попыток быстро отказались: после многих лет глубочайшей неуверенности их поверхностная привлекательность оказалась недолговечной. Можно было бы предположить, что необычайное изобилие совсем недавних событий, в которых один отдельно взятый день в прежние времена дал бы достаточно материала на целую писательскую жизнь, станет источником активных литературных изысканий. Однако произошло прямо противоположное: из-за того, что эти события внезапно соскользнули в прошлое, они на некоторое время стали странно нереальными и превратили настоящее в пугающий вакуум. Слишком многое произошло, чтобы литературным словом снова можно было пользоваться – а если это вдруг происходило, как при некоторых первых попытках, то такие произведения ставили под сомнение и считали слишком напыщенными. Такие книги не устраивали людей; однако и ничего нового не появлялось. Прежде всего всеми овладевало сомнение. Слишком многое рухнуло – и в городах, и в людских сердцах.
Нужно было искать новые слова и понятия, причем поиски должны были быть как никогда интенсивными и при этом гораздо более осторожными, чтобы снова не заплутать в лабиринтах пестрой полуправды. Все было иначе, чем после Первой мировой войны. Тогда реакция резко и стремительно проявилась в драматургии, лирике и эпической поэзии (Газенклевер, Толлер, Леонхард Франк, Верфель, Эренштейн, экспрессионизм, новая живопись), хотя прошло еще целых десять лет, прежде чем поток литературных высказываний о войне (речь здесь не о неизбежных генеральских мемуарах) хлынул в полную силу.
Однако эта вторая война была другой. Она не перешла в бунт, в выкрик, в революцию. Эта война была полностью проиграна – проиграна не только в разбомбленных городах, но и в разрушенных сердцах и умах. Меньше всего людям нужно было еще одно страшное потрясение – не отрезвление, как в 1918 году, когда они поняли, что воевали ни за что, а во сто крат худшее осознание того, что они сражались за убийц и преступников. В отличие от 1918 года, в этой войне позади не осталось опустошенного поля битвы, на котором все-таки еще стояла бы парочка развалин, оставшихся от понятия о чести; на этот раз позади осталась скорее бойня, на которой люди либо слепо и неосознанно, либо сознательно стали пособниками мясников, чьи безоружные жертвы исчислялись миллионами.
Возможно, именно это, а не вбитый в голову страх высказаться, стало одной из причин того, что немецкая литература молчала – молчала слишком долго для непосвященных посторонних; а потом медленно, спорадически, скорее благодаря единичным авторам стала двигаться вперед. К этому прибавилось еще и нехватка эталонов. Большая часть крупных писателей в 1933 году отправилась в эмиграцию, и связь с ними прервалась; многие умерли в ссылке, другие постарели, и когда они возвращались на родину, взаимное недоверие вскоре приводило к отчуждению и разобщенности. Такие люди как Альфред Дёблин и Леонхард Франк с трудом могли найти издателей, и даже Томас Манн и Карл Цукмайер вскоре снова предпочли жизнь в Швейцарии.
И наконец, теперь стала ощущаться утрата писателей-евреев. В немецкой литературе, больше чем в любой другой, они играли важную роль в сохранении духовного равновесия, так как являлись поборниками демократии, свободы духа и прогресса в противовес локальному патриотизму и армейскому послушанию. После 1918 года многие из них были в авангарде литературы; теперь же в ней стало остро недоставать их живости ума, отваги и международного охвата.
Таким образом на протяжении многих лет недавнее прошлое не было мишенью многочисленных неистовых нападок; наоборот, эти нападки редко бывали прямыми, а чаще – опосредованными, косвенными, или же этой темы избегали вовсе. Лишь в последние годы начали появляться романы, драматические и поэтические произведения, которые становятся яркими единичными прорывами и атакуют бесстрашно, в лоб, без обмана, чтобы художественно описать прошлое и попытаться с ним справиться. К таким произведениям принадлежит и книга Ханса Фрика.
Книга «Брейнитцер, или Чужая вина» сразу же выдает необыкновенное дарование автора. В ней чувствуется не только мужество, сила и решимость, но и отличное владение художественными приемами. Большое достоинство книги в том, что она написана не в журналистском или репортерском стиле – если бы это было так, то она стала бы еще одной из многих подобных; скорее, ее можно рассматривать как поэтическое произведение.
То, что автор смог создать столь яркий сюжет, делает книгу редкой и достойной внимания, поскольку грань здесь тонка, и ее легко нарушить. Очень велика опасность стать невыносимым, когда не обладаешь страстью и одержимостью, достаточной для того, чтобы растопить грязный лед предрассудков и суметь переубедить читателя. Фрику это удается. Ему веришь даже тогда, когда он повторяется (ведь это его первая книга), слишком уж старается или порой ходит по кругу. Его искренность и пророческая напряженность увлекают и захватывают. Вспоминается «Войцек» Бюхнера, произведения Дилана Томаса, Брендана Биэна и молодого Фрица фон Унру.
Эпизодичность композиции, быстрая и резкая смена атмосферы и настроения, плотное, интенсивное, то и дело напоминающее балладу и зачастую лиричное повествование с резко меняющимися описаниями – все это придает книге большую образность и колоритность. Однако в то же время в ней присутствует и дистанция, необходимая для того, чтобы не позволить персонажам казаться плодом авторской фантазии: они внезапно оказываются такими же людьми, как любой из нас, и от этого кажутся еще более грозными.
Кроме того, в книге уравновешено понятие вины: обвинитель так же виновен, как и те, кого он обвиняет, и это делает возможными зеркальные отражения, в которых раскаяние и искупление неожиданно становятся светлыми пятнами, а маленькая правда добивается, чтобы ее отстаивали точно так же, как и большую; таким образом, сам автор к концу книги не видит иного выхода, кроме самоуничтожения, которое в качестве решения проблемы здесь кажется почти что слишком уж само собой разумеющимся. Возможно, было и другое решение, но это была бы уже совсем другая книга, и хочется надеяться, что Фрик ее еще напишет. Он относится к той породе писателей, которых в Германии всегда было слишком мало. Его роман – это самое важное и самое волнующее обещание.
Большая ирония и мелкие насмешки…
В о п р о с: Ваша фамилия не Крамер?
О т в е т: Нет. Однако это не помешало этой чуши распространиться по миру, и в нее по сей день верят.
В: Вы когда-нибудь ее опровергали?
О: Зачем? Я вот уже почти сорок лет не опровергаю ничего из того, что обо мне пишут, какой бы ложью это ни было.