Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 91)
Он ядовито смотрит на меня.
— Попробуйте-ка сами что-нибудь продать, когда все вокруг банкроты! Ни у кого нет денег! А если у кого и заведется пару марок, так он держится за них мертвой хваткой!
— Я попробовал, — отвечаю я. — И продал.
— Да? И что же вы продали?
Я поворачиваюсь так, чтобы видеть лица обоих братьев, и говорю:
— Обелиск.
— Чушь! — отвечает Генрих лаконично. — Приберегите ваши шуточки для Берлина!
— Я, правда, уже не имею никакого отношения к вашей фирме, поскольку моя работа здесь закончилась сегодня в двенадцать часов пополудни. Но не смог лишить себя удовольствия показать вам на прощание, как легко продавать памятники. Просто воскресное развлечение!
Генрих раздувается от злости, но пока держит себя в руках. Хотя и не без труда.
— Слава Богу, нам больше не придется слушать вашу глупую болтовню! Счастливого пути! В Берлине вас быстро отучат от ваших фокусов!
— Генрих, он и в самом деле продал обелиск, — говорит Георг.
Генрих недоверчиво таращится на него.
— Доказательства! — шипит он.
— Вот вам доказательства, — говорю я и подбрасываю вверх пачку купюр. — Даже в валюте!
Генрих на секунду столбенеет. Потом хватает на лету одну из банкнот, вертит ее в руках и проверяет, не фальшивая ли она.
— Везенье! — презрительно фыркает он наконец. — Элементарное тупое везенье!
— Такое везение нам сейчас очень кстати, Генрих, — замечает Георг. — Без этих денег мы бы завтра не смогли заплатить по векселю. Так что я бы на твоем месте лучше поблагодарил Людвига. Это первые настоящие деньги за столько времени! И они нам чертовски помогли.
— Благодарить?.. Еще чего! Больно много чести!
Генрих выскакивает из конторы, с треском хлопнув дверью. Истинный, гордый немец, который никому ничем не обязан.
— А что, наши дела действительно так плохи? — спрашиваю я.
— Хуже некуда. Но давай сначала разберемся с тобой. Сколько у тебя денег?
— Вполне достаточно. Мне прислали деньги на билет в третьем классе. Я поеду четвертым и сэкономлю двенадцать марок. К тому же, я продал пианино — не могу же я тащить его с собой. Старая шарманка принесла мне сто марок чистого дохода. Итого: сто двенадцать марок. На это я смогу жить, пока не получу свое первое жалованье.
Георг берет тридцать голландских гульденов и протягивает мне.
— Ты выступил в качестве специального агента. И имеешь право на комиссионные. Как Оскар-Плакальщик. А за особо выгодную сделку — пять процентов надбавки.
Между нами разгорается короткая перепалка; в конце концов, я беру деньги, как резерв на тот случай, если вылечу из редакции в первый же месяц.
— Ты уже знаешь, чем тебе придется заниматься в Берлине? — спрашивает Георг.
Я киваю.
— Строчить репортажи о кражах и пожарах, комментировать маленькие книжонки, бегать за пивом для редакторов, точить карандаши, исправлять опечатки... И по возможности пробиваться вперед...
Кто-то ударом ноги открывает дверь. В дверном проеме, как призрак, стоит фельдфебель Кнопф.
— Я требую восемь триллионов! — каркает он.
— Господин Кнопф, — отвечаю я. — Вы еще не совсем пробудились от долгого сна. Проснитесь, пожалуйста! Инфляция кончилась. Две недели назад вы могли получить восемь триллионов за надгробие, которое приобрели за восемь миллиардов. Сегодня это — восемь марок.
— Подлецы! Вы нарочно все так подстроили!
— Что?
— С этой вашей инфляцией! Чтобы ограбить меня! Но я не буду его продавать! Я подожду следующую инфляцию!
— Что?
— Следующую инфляцию!
— Ну хорошо, — говорит Георг. — За это надо выпить.
Кнопф первым хватается за бутылку.
— Хотите пари?
— Какое пари?
— Что я на вкус определю, откуда эта водка.
Он вынимает пробку и нюхает.
— Исключено, — говорю я. — Если бы это была водка из бочки — может быть, вы и определили бы ее происхождение; мы знаем, что тут вы лучший эксперт провинции. А бутылочная водка...
— На сколько спорим? На стоимость памятника?
— Мы вдруг неожиданно обнищали, — отвечает Георг. — Но три марки, так и быть, поставим. Рискнем! Только ради вас.
— Хорошо. Налейте рюмку.
Кнопф нюхает и пробует. Потом требует еще одну рюмку, потом еще одну.
— Сдавайтесь, — говорю я. — Это бесполезно. Мы с вас даже денег не возьмем.
— Эта водка — из магазина Брокмана на Мариенштрассе, — объявляет Кнопф.
Мы изумленно смотрим на него. Он не ошибся.
— Гоните монеты! — каркает он.
Георг платит три марки, и фельдфебель исчезает.
— Как это может быть? — говорю я. — Неужели эта пьяная вошь обладает сверхъестественными способностями?
Георг вдруг разражается хохотом.
— Да он нас обдурил!
— Как?
Он поднимает бутылку. На тыльной стороне, в самом низу приклеен крохотный ярлычок: «И. Брокман, магазин деликатесов, Мариенштрассе 18».
— Хитрая рожа! — произносит он одобрительно. — А глаза — как у орла!
— Глаза! — говорю я. — Послезавтра ночью он в этом крепко усомнится — когда вернется домой и не увидит во дворе обелиска. Вот и его мир тоже рухнет.
— А твой — уже рухнул? — спрашивает Георг.
— И не один раз. Он рушится каждый день. Иначе как же тогда жить?
За два часа до отправления моего поезда мы вдруг слышим под окнами какой-то топот и множество голосов, настраивающихся на пение. Через несколько секунд вечернюю тишину взрывает мощный четырехголосый хор:
Мы подходим к окну. Внизу стоит певческий союз Бодо Леддерхозе.