Эрих Нефф – Горячие агентессы французской полиции Фрида и Гитта распутывают пять дел (страница 7)

— Да ты просто гений, — заметил Луи, разглядывая снимки. — Такой наблюдательный, не пропускаешь ни одной детали.

— Это профессиональное, дружище, — самодовольно сказал Джимми.

— Я возьму снимки, чтобы показать людям, которые во всём этом разбираются, — произнёс Луи.

— Слушай, я ведь не дурак, — сказал Джимми. — Я чую, дело серьёзное. Не знаю точно, насколько серьёзное, но думаю, что весьма. И эти твои люди… у них точно водятся деньги. Я, чёрт возьми, хочу заполучить свою долю.

— Я заплатил тебе причитающееся.

— Ладно, как знаешь. Я придержу свои козыри. Уверен, мои услуги ещё понадобятся. И в следующий раз цена будет выше…

Джимми ушёл. Луи позвонил в квартиру Фриды и Гитты; телефонный звонок заставил их прервать забавы в ванне. Они вышли из воды, как две Афродиты, — нагие, мокрые, в клочьях пены.

— Я добыл фотографии математических записок Друлингена, — сообщил Луи.

— Ты испортил нам всё веселье с мыльными пузырями, — сказала Гитта. — Впрочем, ладно. Знаешь, где находится «Артистическое кафе»? Встретимся там в два часа.

— Хорошо. Буду там в два.

В два часа дня в «Артистическом кафе» было многолюдно: в основном туда захаживали студенты, но попадались и профессора, и даже политические активисты… Фрида и Гитта сидели за столиком в глубине зала в компании декана математического факультета Алена Ру. Декану не терпелось узнать новости в отношении сомнительного профессора Друлингена.

Появился Луи Хорёк с пухлым бумажным конвертом в руках. Фрида помахала, привлекая его внимание. Луи подошёл, но садиться за стол не спешил.

— Кто это с вами?

— Профессор математики, — сказала Фрида. — Не волнуйся ты так.

— Может, он стукач. Откуда мне знать?

— Да у него даже ботинки испачканы мелом, — сказала Гитта. — Сам посмотри.

— И верно. — Луи опустился на стул.

— Давай посмотрим, что ты добыл, — сказала Фрида.

Луи вынул из конверта пачку фотографий и разложил их на столе. Профессор достал из своего портфеля большое увеличительное стекло и углубился в изучение снимков.

— Хм, любопытно, — проговорил он спустя некоторое время. — Вот записи на немецком языке: теория чисел. И обратите внимание на подпись — некий Карл Франк. А здесь, насколько я могу судить, записи на румынском и польском языках. Но большинство бумаг всё же на немецком. Особенно примечательны те страницы на немецком, рядом с которыми находятся те же уравнения с комментариями на французском.

— Знаете, профессор, — вежливо начал Луи, — мой знакомый, который сделал эти снимки, сказал, что расположение уравнений и комментариев сходно и даже шрифт пишущей машинки похож.

— Ваш друг весьма наблюдателен, — сказал Ален Ру.

— Ему бы польстил ваш комплимент, — ухмыльнулся Луи.

— Что же, — сказал Ален Ру, задумчиво крутя в руках увеличительное стекло, — профессор Ганс Друлинген, — декан произнёс имя с нескрываемым отвращением, — похоже, он каким-то образом заполучил чужие математические работы, а теперь переводит их на французский язык и выдаёт за свои собственные.

Он помолчал, затем деликатно поинтересовался:

— Полагаю, это не все бумаги.

— Верно сечёшь, — сказал Хорёк Луи на деланном уличном говоре. — Это лишь малая часть из той нычки.

— Так-так. Неплохо бы нам получить остальное.

— Нам? То есть мы с моим другом делаем всю грязную работу, а вы получаете готовенькое?

В разговор вмешалась Фрида:

— Профессор, боюсь, вы не очень хорошо представляете себе, как устроен этот мир.

— Может быть, — сказал Ален Ру. — Но я способен оценить предоставленные результаты. И я впечатлён, браво. — С этими словами декан математического факультета протянул руку Хорьку Луи, тот ответил неуверенным рукопожатием и смущённо улыбнулся.

— Небольшая премия для тебя и твоего друга, — сказала Гитта, передавая деньги Луи. — Будем на связи.

— Приятно иметь с вами дело, — ответил тот, прощаясь.

Вернувшись в университет, Ален Ру принялся беспокойно расхаживать по своему кабинету. Его угнетало то, что он узнал о Гансе Друлингене. «Некрасивая история, скандальная история, — думал Ален Ру. — Этот негодяй Друлинген присвоил себе чужие труды и легитимизировал плагиат в стенах нашего университета. Надеюсь, Бертран и его люди сумеют что-нибудь сделать…»

Не только у декана математического факультета зародились сомнения в отношении Ганса Друлингена. В то же самое время двое других преподавателей, посетивших лекцию коллеги, обсуждали эту тему в «Артистическом кафе».

— Ну так что, Эмиль, что скажете о последней лекции Друлингена?

— Минутку, сперва я должен промочить горло после столь сухого изложения. Этот Друлинген снова в своём репертуаре: писал формулы на доске, постоянно сверяясь с бумагами, кое-как ответил всего на пару вопросов и спешно ушёл.

— Знаете, его записи по символической логике напомнили мне работы Давида Гильберта. Или, возможно, это был кто-то из его учеников. Хотя, может, я ошибаюсь…

— А в следующем месяце, кажется, Друлинген будет читать лекцию по теории чисел. Впрочем, кто знает. Каждый раз у него что-то совершенно новое, причем из совершенно другой области. Но он избегает любой дискуссии. Просто бросает нам эти работы, словно кости собакам. «Вот теория, вот математические доказательства. Смотрите, а я пошёл».

— Занятно. Тот американец из Стэнфорда высказывался похожим образом.

— Что-то я разговорился. Пожалуй, хватит вина на сегодня.

— Как ваши студенты? Есть кто-нибудь подающий надежды?

— О, одна девушка из Румынии очень талантлива. Написала впечатляющую работу по периодическим функциям.

— Я слышал, она просто чудо.

— Да, и красива, и математически одарена. Удивительное сочетание, друг мой…

Инспектор Гаэтан Бертран вызвал в свой кабинет Фриду и Гитту, чтобы услышать их подробный отчёт.

— Выкладывайте всё, что вам удалось узнать к этому моменту.

У подруг отлично получалось излагать на два голоса, как будто они всё отрепетировали заранее.

— Пункт первый, — сказала Фрида, — Ганс Друлинген как уроженец Эльзаса был призван в немецкую армию во время войны.

— Пункт второй, — подхватила Гитта, — во время службы в Германии Друлинген сумел заполучить математические работы других людей, скорее всего, при весьма неприглядных обстоятельствах.

— Пункт третий, — продолжила Фрида, — тот иезуит, Гастон Гравуа, был убит оружием, похожим на немецкий штык-нож.

— О! — не удержался Бертран. — Ценное наблюдение.

— Пункт четвертый, — сказала Гитта, — в момент убийства иезуит держал в руках нечто, но вовсе не учебник геометрии. Я тщательно рассмотрела его стиснутую руку и пальцы. Он сжимал некую вещь, которая никак не могла быть книгой. Учебник просто подложили ему под руку.

— Пункт пятый, — сказала Фрида, — Гастон Гравуа был убит неподалёку от дома Ганса Друлингена. Убийца определённо знал свою жертву и стремился заполучить нечто, что иезуит имел при себе.

— По вашим словам получается, что это Друлинген убил иезуита, — заметил Бертран.

— Это ваш собственный вывод, инспектор, — сказала Фрида. — Впрочем, вы, конечно, правы.

— Мы, полицейские, тоже можем сложить один и один, — сказал Бертран с сарказмом. — Но я послушаю ваши предположения.

— Мы думаем, что Друлинген сдавал гестапо тех математиков, с которыми был знаком, — сказала Фрида. — Может быть, из зависти, может быть, из тщеславия. Он наложил лапу на все их работы и кого-то из них даже прикончил самостоятельно.

— А Гастон Гравуа, похоже, что-то разнюхал, — сказала Гитта. — Видимо, он побывал в доме Друлингена и прихватил часть бумаг, чтобы его разоблачить.

— Хотим ли мы довести дело до суда? — По тону Фриды было понятно, что вопрос риторический. — Нет. У нас нет прямых улик, расследование наверняка затянется, и у Друлингена будет время, чтобы спрятать все компрометирующие его бумаги или даже сжечь их. Нет никакой уверенности, что Друлинген будет осуждён.

— И что тогда остаётся? — спросил Бертран.

— Помните, как во время оккупации мы поступали с предателями и коллаборационистами? — холодно усмехнулась Фрида.

— Вы что, серьёзно? — Бертран не мог поверить своим ушам. — Позвольте вам напомнить, что война закончилась.

— Ничего другого не остаётся, — сказала Гитта.