Эрих Мария Ремарк – Приют Грез. Гэм. Станция на горизонте (страница 10)
– Ловко выкрутился, – расхохотался Эрнст. – Мне плевать на нежную ласку. Мне больше нравится буря. Но не таится ли за твоим безличным желанием ласки со стороны зрелища куда более личностное желание – заменить зрелище на еще более нежную девичью ручку? Ведь людям свойственно искать для своих общих склонностей какое-то более частное воплощение. И воплощение твоего весеннего настроения, именуемого «май», предполагает «девиц», точно так же, как доминантсептаккорд непременно разрешается в фа мажор. В противном случае получается ложный вывод. Девицы неотделимы от мая! Или же ты специализируешься по ложным выводам?
– В детстве я любил играть на губной гармонике. Поэтому я склонен к гармонии и гармоничным воплощениям.
– Значит…
– Впрочем, мне пора… – Он залился краской и посмотрел искоса на противоположную сторону улицы, откуда некая кокетливая девчушка бросала на него такие взгляды, что вполне могли и обжечь.
– Ну, Фрид, – сказал Фриц, заметивший этот маневр, – тогда переходи на фа мажор…
Фрид рассмеялся, пожал им руки и демонстративно взял след кокетливой девчушки с косичками.
– Послушай, Фриц, я кажусь самому себе Мафусаилом: почему это я вышагиваю тут, так сказать, в одиночестве? О, черт меня побери, кто это?
Фриц поздоровался.
– Прима летней оперы.
– Элегантна!
– Неудовлетворена.
– Чем?
– Людьми и жизнью.
– В ней чувствуется порода.
– Мать у нее была русская.
– А, вот откуда ветер дует. Однако скажи-ка мне, старый греховодник, откуда ты ее знаешь?
– Мы познакомились случайно. Я писал башню собора у Заячьих ворот и целиком углубился в работу. Вдруг я почувствовал, что за мной наблюдают, какие-то странные флюиды коснулись меня. Я оглянулся и уперся взглядом в два больших черных глаза. Они улыбнулись – как-то так странно – не смогу тебе описать этот взгляд. Она хотела купить картину прямо с мольберта. Я вынужден был отказать, поскольку картина была заказана, зато пригласил ее на выставку на Мезерштрассе, где висело несколько моих картин.
– Ах вот оно что… Однако, Фриц, нечто такое в женском роде мне хотелось бы встретить нынче вечером, хотя бы ради того, чтобы просто поболтать.
– Сегодня вечером ко мне придет моя молодая приятельница Элизабет, так что сможешь сразу с ней познакомиться. А теперь идем – разопьем в честь твоего приезда бутылочку вина, запылившуюся от времени.
– Давай, и одной нам, пожалуй, не хватит. – Сразу повеселевший Эрнст продел свою руку под локоть Фрица, и они быстрее зашагали к дому.
– Так, мой мальчик, – заговорил Фриц, едва они вошли в комнату, – что будешь курить – трубку, сигары или сигареты? Выбирай сам. Я предпочитаю свою любимую трубку.
– Тогда я выбираю сигарету. Это выглядит как-то более стильно.
– С каких это пор ты обращаешь внимание на стиль?
– В сущности, всегда обращал. А теперь стараюсь освоить наиболее эксклюзивные формы.
– Быть того не может! В последний раз ты относился к этим вещам с достаточно злобным презрением.
– Вслед за Ницше я сказал себе: «Только тот, кто меняется, для меня остается родным». Я перепрыгиваю с одной ступени развития на следующую. Другие люди шагают прямо вперед. Я же перемещаюсь кругами. И внезапно оказываюсь в другом круге – в другом кольце. Я двигаюсь толчками и прыжками. Но хватит об этом. Твой Приют Грез опять приводит меня в восхищение. И ты по-прежнему страстный любитель цветов.
– Так было всегда. Гол как сокол, но считал, что лучше поголодаю, чем откажусь от цветов. Часто на последние гроши вместо хлеба покупал несколько цветочков. Даже в одной любовной интрижке виноваты были цветы. То была интрижка по расчету. В цветочной лавке я как-то раз заметил смазливую девушку-продавщицу. В самом факте встречи не было ничего особенного, но суть в том, что деньги у меня кончились, а дело-то происходило в цветочной лавке! Я купил на последнюю марку розы, три розы на длинных стеблях, попросил завернуть, пошел к выходу, потом вернулся, вытащил одну розу и преподнес ее вконец смущенной малышке. И тут же ушел, чтобы не портить впечатления. Видишь, в ту пору я тоже ценил стиль. На следующий вечер я случайно встретил ту малышку. К своему стыду, должен признаться, что меня больше привлекали цветы, чем прилагавшаяся к ним девушка. Это была единственная в моей жизни любовь по расчету. Впрочем, вскоре я по-настоящему влюбился и в саму крошку. В моей мансарде, несмотря на безденежье, устраивались настоящие цветочные оргии… Маленькая Маргит давно замужем за порядочным человеком, но, может быть, иногда она и вспоминает Фрица, который так любил ее цветы… А сейчас мне нужно на минутку спуститься вниз. Столяр отыскал где-то прекрасный старинный ларь и просил сегодня вечером сообщить, хочу ли я его купить. А я чуть было не забыл. Всего минута, и я тут же вернусь.
Эрнст медленно докурил сигарету до конца, задумчиво следя за голубыми кольцами дыма.
В дверь постучали. Еще погруженный в свои мысли, он крикнул:
– Входите.
Вошла Элизабет:
– Добрый вечер, дядя Фриц…
Эрнст вскочил при первых звуках мелодичного голоса.
– Ах, – смеясь воскликнул он, – моя прекрасная незнакомка с вокзала. Какая встреча! Дяди Фрица сейчас нет. Не хотите ли покуда удовольствоваться мною? Меня зовут Эрнст Винтер, а вы – фройляйн Хайндорф, не так ли?
– Да.
Элизабет ужасно смутилась. Значит, это был тот самый Эрнст Винтер, о котором так много рассказывал дядя Фриц. На миг она закрыла глаза, – сама не зная почему. В ней поднялась и тут же опустилась какая-то темная волна. Но легкое чувство тревоги осталось.
– Ну входите же, вы приносите нам весну, а весне нельзя не радоваться. Садитесь вот в это кресло. К сожалению, у нас нет выбора: тот стул по традиции принадлежит Фрицу. Это помпезное кресло – оно всего лишь чемодан, которому тяжелый шелк, столь живописно обтягивающий его, придает некое сходство с княжеским троном, – мое постоянное место. Наши гости раньше сидели на ящике для угля. Видите, это простой дощатый ящик, который Фриц обил элегантной тканью, а сверху подложил еще и мягкую прокладку. Если заглянете внутрь, то сможете заметить там черные алмазы. С ростом благосостояния мы, правда, ничего не изменили в фундаментальных основах Приюта Грез – это было бы нарушением наших принципов, – однако приобрели кое-что новое для наших гостей – например вот это плетеное кресло. Здесь все имеет свое значение и свое право, в том числе и каждая картина на стене, которых тут множество. Самое новое у нас – Окно Сказок, ему всего год. Видите это слуховое окно? Сквозь него вечером светят звезды. Какая поэзия заключена в этом окошке! Какая бездна задушевности таится в нем! Это слуховое окно мы называем Окном Сказок. На стене вокруг нарисовано голубое небо, а на нем – золотые звезды и красные сердца. На каждом сердце написано имя, и каждое имя – напоминание о ком-то дорогом и любимом. Вот тут, с краю, поближе к луне, вы видите бледное сердце в венке из красных роз. Можете прочесть и имя: Лу. – Эрнст указал на портрет в бетховенском углу: – Это ее портрет. Фриц ее очень любил.
– Он мне об этом рассказал, – очень тихо откликнулась Элизабет.
– Значит, он проникся к вам большим доверием. Он вам все рассказал?
– Все.
– Это говорит о многом. Доныне он рассказал все одному лишь мне. Другие знают только то, что Фриц ее очень любил и что она умерла. Многое можно узнать из его стихотворений той поры. Прочитать вам?
Элизабет кивнула.
– В свой счастливый час я сочинил музыку на это стихотворение, – добавил Эрнст.
– Вы не дадите мне ноты как-нибудь потом?
– С удовольствием. У Фрица есть рукопись. Я ему скажу. А вот и он сам.
Фриц вошел в комнату.
– Добрый вечер, милая Элизабет. Ну, дети мои, вы уже немного познакомились?
– Хотел бы надеяться, – сказал Эрнст и улыбнулся.
– Весной люди знакомятся намного легче, чем в другое время года, – заметила Элизабет. – Весной все как-то задушевнее, ближе. Не так ли, дядя Фриц?
– Именно так, дитя мое. Причем по весне жизни – в еще большей степени, чем по ее осени. Ну вот. Для Элизабет у меня есть вишни, а для Эрнста – египетские папирусы. Устраивайтесь поудобнее.
Элизабет уютнее уселась в кресло и стала лакомиться вишнями.
– Ну же, Элизабет, какое прекрасное событие случилось у тебя сегодня? Нужно, чтобы каждый день, будь он даже серым и пасмурным, случалось что-нибудь прекрасное. Вечером я часто спрашиваю себя: что прекрасного было у тебя сегодня? И должен заметить: каким бы тягостным ни был день, все же маленький солнечный зайчик всегда показывается. Так что давайте начну с себя. Сегодняшний день принес мне большую радость: приехал мой Эрнст!
– Мой дорогой, мой хороший… – растроганно откликнулся Эрнст и пожал ему руку.
– Теперь твоя очередь, Элизабет.
– Было кое-что. Но самое прекрасное случилось нынче вечером на городском валу у Господского пруда. Я уже собиралась идти к тебе. Вечернее солнце сказочно мерцало сквозь кроны старых лип. Все кругом словно замерло. В реке отражался начинающийся закат, и легкий ветерок ласково тронул ветви деревьев. Было так красиво, что я едва удержалась от слез. О, и еще кое-что случилось! У самого конца вала я остановилась, чтобы бросить взгляд на весеннюю нежную зелень. Тут прямо передо мной на ветке уселась прелестная маленькая птичка, поглядела на меня черными бусинками глаз, покрутила головкой во все стороны и защебетала. Да, и еще кое-что! Навстречу мне попалась пожилая женщина с изможденным морщинистым лицом, которая вела за руку бледного малыша. Тот нес в кулачке несколько цветов. Вдруг он воскликнул: «Смотри, мамочка, какие красивые цветы!» – и протянул их матери. И женщина, озаренная багрянцем заката, улыбнулась… Улыбнулась! Ах, дядя Фриц, что это была за улыбка! О, теперь я больше узнала о жизни… Намного больше. Мир все же прекрасен!