Эрих Людендорф – Тотальная война. Выход из позиционного тупика (страница 89)

2 и 3 августа, с непрерывными боями, мы дошли до Збруча и заняли Черновицы и Кимполунг. Этим закончилось оперативное использование контрудара 19 июля. Правда, у меня еще мелькала надежда на вторжение 3-й и 7-й австро-венгерских армий в Молдавию, но наступательная сила австро-венгерских войск была слишком ограниченна, а одних германских войск было недостаточно. Кроме того, тыловые сообщения складывались так трудно, что организовать правильное снабжение армий, до восстановления железных дорог, было невозможно. Работами по восстановлению их были заняты большие силы, но разрушения оказались столь капитальными, что должны были пройти недели, прежде чем можно было думать развивать далее операцию южнее Днестра.

Германские войска, как и в предыдущую осень, прекрасно зарекомендовали себя в условиях маневренной войны; они почувствовали себя как бы вырвавшимися с каторги позиционной войны. Боеспособность австро-венгерской армии, несмотря на все обращенные на нее заботы, оказалась клонящейся к упадку, что являлось весьма угрожающим.

На р. Збруче бои теплились еще несколько дней. Южнее Черновиц фронт эрцгерцога Иосифа, который заместил короля Карла в командовании в Венгрии, немного продвинулся к востоку. Но операция закончилась, несмотря на начавшиеся бои на Румынском фронте.

Здесь, в горах от Фокшан до границы, 24 июля началась русско-румынская атака с целью отвлечь наши силы. Удар пришелся по слабому месту фронта и имел успех.

Наше продвижение севернее Карпат – вниз по Днестру и через Буковину на Молдавию – находилось в тесной связи с идеей возобновления операции против румынских войск; атаки могли быть направлены на нижний Серет, в то время как австро-венгерские армии продолжали бы наступать через Черновицы и южнее. Эта идея в июне месяце заставила перебросить в Румынию Альпийский корпус и тем самым еще больше ослабить Западный фронт. Русско-румынский удар последовал, когда основания намечаемой атаки еще не были окончательно установлены. Теперь создались новые ударные направления: для фронта Макензена – по западному берегу Серета на север, а для южной части фронта эрцгерцога Иосифа – от перевала Ойтос на Окну. Бои начались в первой половине августа и затянулись и на вторую половину. На обоих направлениях они дали результаты местного характера и заставили неприятеля покинуть участок, захваченный 31 июля.

При содействии Франции румынская армия получила такой закал, что до возобновления наступления в Буковине достигнуть стратегического успеха нам представлялось невозможным. А наступление в Буковине временно являлось неосуществимым. Наступление фронтов Макензена и эрцгерцога Иосифа было остановлено. Румыны теперь вновь перешли в наступление, но безрезультатно. Боевая деятельность и здесь постепенно замерла.

Великое наступление Антанты, которое должно было сокрушить нас в начале лета 1917 года, пронеслось; в общий дружный натиск оно не сложилось вследствие русской революции. Россия не приняла участия в англо-франко-итальянском напоре; к началу русского наступления Западный фронт уже ослабел. На западе мы выдержали, хотя и получили порядочные подзатыльники, а на востоке смогли отметить большие успехи. Военный упадок России раскрылся перед всем миром.

Шесть месяцев прошло с начала подводной войны. Результаты были велики, в цифровом отношении даже большие, чем можно было рассчитывать, но в конечном итоге она не дала того, что от нее ожидали. Я еще сохранял надежду, что в ближайшее время ожидания моряков все же сбудутся. Теперь я начал интересоваться вопросом, строилось ли в действительности максимально возможное количество подводных лодок. Должно было быть сделано все, что только могло повысить действенность подводной войны. Однако ввиду напряженности военного и экономического положения верховное командование не было в состоянии передать из армии большого количества квалифицированных рабочих в морское ведомство или сократить в его пользу программу Гинденбурга.

VI

Общее военное положение несколько облегчилось благодаря неустанной работе и решимости, а также тому выигрышу, который нам давала русская революция. Но при отсутствии как в Германии, так и в Австро-Венгрии единой решительной воли, это военное облегчение в связи с экономическими лишениями и возрастающими результатами неприятельской пропаганды создало условия, которые все больше понижали боеспособность обоих союзных государств и угрожали тому, что уже было достигнуто в военном отношении. Надежды народов Антанты на внутренний развал их врагов с этого времени начали систематически вскармливаться. Возможность заключить мир этим была неизмеримо затруднена и окончание войны – затянуто.

Имперский канцлер фон Бетман и граф Чернин всецело находились под влиянием русской революции. Они оба опасались того же в своей стране. Оба думали исключительно о заключении мира, возможность которого была, к сожалению, еще очень отдаленна, вместо того чтобы, пока шла война, напрягать для нее все силы. Их творческая деятельность должна была бы повышать народные силы, как делало верховное командование в тяжелой борьбе с могущественным противником по отношению к боевым силам войск. Их политика базировалась на постоянных внутренних уступках, и таким образом они сами отказались от руководства народом. При их общем складе мышления они не замечали того неописуемого вреда, который они причиняли внешнему могуществу своей страны, а следовательно, и всему течению войны. Оба мужа, которых судьба выдвинула в столь ответственное время вождями их народов, не имели тех сильных характеров, которые требовались настоящими условиями. Не могло быть сомнения в том, что и внутри государства следовало вести упорную борьбу. Для графа Чернина эта задача была бесконечно тяжела вследствие племенного многообразия населения. Положение канцлера фон Бетмана было легче; ему надо было лишь действовать, исходя из того хода мысли, который резко и определенно подчеркивался самой сущностью этой войны и вытекал из нашего положения по отношению к решимости врага уничтожить нас. Вместо того чтобы лелеять идею соглашательского мира, который в действительности был недостижим, он должен был сплачивать народ, указывать ему цели и великие задачи войны, давать армии то, что для нее требовалось. Германскому народу надо было все время напоминать, за что он борется и какие стремления таятся у его врагов. Большинство немцев последовало бы за ним так же, как и в 1914 году. Что касается людей, которые не могут ничему научиться, то таковые всегда будут. Неужели же и после ответа противников на наше мирное предложение от 12 декабря и на ноту Вильсона от 18 декабря, имея в виду всю совокупность их исторического прошлого и весь ход их мышления, могли еще действительно существовать заблуждения относительно их точки зрения и их целей? Не было ли очевидно, что понижение боеспособности родины должно было подорвать энергию ведения войны?

Насколько серьезно верховное командование оценивало обстановку, резко обнаруживалось даже штатским людям его решением начать подводную войну и отвести фронт на позицию Зигфрида. Правительству должно было быть ясно, что спасение могло дать только реальное и всеобъемлющее творчество.

В первых числах апреля в Гамбурге императора посетил император Карл. В его свите находился граф Чернин и генерал фон Арц. Имперский канцлер, генерал-фельдмаршал и я также были вызваны в Гамбург.

Канцлер фон Бетман и граф Чернин уже встречались раньше. 27 марта они оба набросали соглашение. Этот «Венский документ» был в тот же день запротоколен и спрятан. Он охватывал минимальную программу мирных условий, основанную на status quo anti, и программу на случай благоприятного исхода войны, примыкавшую к тому ходу мысли, представителем которого являлся я. Об уступках противнику в каких-либо направлениях здесь не могло быть и речи.

Статс-секретари и верховное командование узнали об этом важном документе только 5 февраля 1918 года.

В Гамбурге, пока их величества и государственные люди вели переговоры, генерал фон Арц, генерал-фельдмаршал и я совещались о положении. Мы обосновались на позиции Зигфрида в ожидании большого апрельского наступления. В то время я с часа на час ждал натиска англичан. В марте подводная война дала хорошие результаты. Имперское министерство внутренних дел начало высоко расценивать ее действенность. Значение Америки казалось вполне уничтоженным. Мы рассматривали наше положение как серьезное, но прочное и надеялись в ближайшее время отразить наступление Антанты; в общем же мы считали необходимым выждать дальнейших результатов подводной войны и развития событий в России.

Генерал фон Арц возлагал те же надежды на австро-венгерские фронты, но присовокупил, что австро-венгерская армия, вследствие недостатка в сырье и больших потерь в людском составе, может продолжать войну лишь до начала зимы. Никаких сомнений не являлось, что сейчас войну надо продолжать вести с полной энергией. Как сложится к зиме конъюнктура, еще нельзя было определить.

Около 12 часов дня началось совещание, в котором участвовали имперский канцлер, граф Чернин, генерал-фельдмаршал, генерал фон Арц и я. Перед началом заседания имперский канцлер спросил меня, не считаю ли я, что наступило время сделать первый шаг к миру. Я ему мог только ответить, что мы с часу на час ожидаем удара, для которого Антанта напрягает все свои силы, и что я не думаю, чтобы с военной точкой зрения это был бы подходящий момент. Далее этот вопрос не рассматривался, даже в связи с событиями русской революции. Граф Чернин предложил, чтобы мы отдали Франции для скорейшего заключения мира Эльзас-Лотарингию. Австро-Венгрия присоединила бы Галицию к Польше и согласилась бы на включение Польши в Германию. В это время наше заседание с обоими государственными людьми, длившееся приблизительно десять минут, было прервано, так как имперский канцлер и граф Чернин были вызваны к обоим императорам. Этим закончилась для меня официальная часть заседания, собранного в связи с приездом австрийского императора. После полудня я представился императору Карлу.