Эрих Людендорф – Тотальная война. Выход из позиционного тупика (страница 63)
В начале октября мы беседовали о неограниченной подводной войне с начальником морского штаба и взвешивали возможность приступа к ней. Во время последовавшего по предложению канцлера письменного обмена мнениями мы 5 октября снова просили его установить, на ком будет лежать ответственность. 6 октября канцлер разъяснил нам, что, хотя решение по вопросу о неограниченной подводной войне является прерогативой военной власти императора, тем не менее ввиду того, что такая война затрагивает интересы нейтральных стран, она относится к области иностранной политики. Поэтому он, канцлер, является единственным ответственным по конституции лицом, которое не имеет права переложить свою ответственность на кого-либо, но, конечно, мнение генерал-фельдмаршала будет иметь особенное значение для его будущей позиции в этом вопросе. Эта точка зрения была неопровержима. Генерал-фельдмаршал вовсе не был в состоянии взять на себя ответственность, лежащую на имперском канцлере, да и никогда этого не хотел; я вполне разделял его точку зрения. Однако заявление имперского канцлера являлось значительным уклонением от прежних взглядов, которые объяснялись предположением, что мы являемся противниками подводной войны.
В октябре 1916 года началась крейсерская подводная война, причем суда останавливались и обыскивались. Она дала хорошие результаты и внесла беспокойство в экономическую жизнь неприятеля. Это говорило в пользу подводных лодок. Но приходилось учитывать быстрый рост средств неприятельского противодействия и уменьшение результатов крейсерства подводных лодок.
В оценке политического и экономического значения для войны операций подводных лодок в различных их формах нам приходилось полагаться на мнение начальника морского штаба и имперского канцлера. Верховное командование находилось в постоянных сношениях с этими лицами по этим вопросам и по вопросу о целесообразности неограниченной подводной войны.
После наших побед в Румынии верховное командование перестало опасаться вмешательства в войну против нас Голландии и Дании. Во всяком случае, рисковать не следовало: в случае необходимости мы должны были начать подводную войну с установлением запретных зон не раньше, чем поход на Румынию будет закончен и войска успеют вернуться оттуда в Германию и подойти на Западный и Восточный фронты. Можно было предвидеть, что это произойдет не раньше начала февраля. Само собой разумеется, что надо было сначала подождать результата мирных попыток президента Вильсона, возникших по инициативе имперского правительства, а также последствий нашего мирного предложения. Если бы представилось вероятным окончание враждебных действий, тогда и такая подводная война оказалась бы ненужной. Тогда все предположения отпадали. В конце декабря или начале января вопрос о результате наших мирных попыток должен был выясниться. И это обстоятельство указывало на то, что в случае необходимости начать подводную войну ее следовало отложить до первых чисел февраля.
Имперское правительство отказалось от своих прежних опасений за позицию Голландии и Дании; со стороны Швейцарии, Испании, Норвегии и Швеции также не ожидалось каких-либо осложнений. Зато правительство довольно определенно учитывало возможность участия Северо-Американских Соединенных Штатов в войне против нас. Верховное командование должно было считаться с этими соображениями, высказанными ответственными инстанциями. Вступление Америки обозначало для Антанты в первый же год усиление на пять-шесть дивизий, позже, в случае, если бы подводная война не оказала своего действия, оно дало бы серьезное, могущее сыграть роль значительного фактора увеличение неприятельских сил. Что Америка, в случае вступления в войну, будет создавать такую же вооруженную силу, как Англия, и что Антанта всемерно будет толкать ее на все новые вооружения, было несомненно. Относительно роста военной промышленности Соединенных Штатов у меня особых опасений не было. И сейчас уже она полным ходом работала на Антанту.
Начальник морского штаба, друг имперского канцлера, но горячий защитник неограниченной подводной войны, с уверенностью рассчитывал на то, что уже в течение полугода она окажет решающее влияние на всю войну. Потеря тоннажа и уменьшение заокеанского ввоза вызовут в Англии экономические затруднения, которые исключат возможность продолжения войн. Он ссылался при этом не только на свое собственное убеждение, но также и на мнение выдающихся представителей германской промышленности. Недостаток тоннажа уменьшит размеры военных перевозок и прежде всего сократит доставку многочисленных военных грузов во Францию, многие из них пострадают и непосредственно. Число имевшихся налицо подводных лодок было достаточно для этой цели, постройку новых, для пополнения, можно будет, по мнению имперского морского министерства, усилить до максимума, и потери будут с избытком покрываться. Правда, в 1916 году, после принципиального отказа от подводной войны, постройка подводных лодок шла с недостаточной энергией. Вопрос о личном составе может быть разрешен. Его можно будет взять преимущественно из состава второй эскадры, состоящей из более старых судов, но и другие суда также смогут отдать офицеров и инженеров со средним служебным цензом.
Само собой понятно, что боеспособность флота также не должна была понижаться дальше известного уровня. Он должен был представлять такую силу, чтобы, несмотря на постоянное усиление неприятельского флота постройкой новых судов и возможное присоединение Соединенных Штатов, ведение подводной войны было обеспечено. Флот должен был открывать лодкам путь через пояс неприятельских минных заграждений. Он должен был оставаться настолько внушительным, чтобы всякая попытка неприятельского флота прервать сообщения в Балтийском море была заранее исключена.
Начальник морского штаба надеялся объявлением неограниченной подводной войны одновременно оказать устрашающее действие на нейтральное судоходство, которое до того времени работало преимущественно на Антанту. Ему было ясно, что для этого необходима безусловная поддержка политических центров, отсутствие которой он впоследствии по временам чувствовал.
Мы обсуждали техническое выполнение транспорта войск из Америки во Францию и организацию подвоза. По расчету наших моряков, для перевозки армии с обозами и запасами требовалось по крайней мере 5 регистровых тонн на человека. Этот расчет подтвердился осенью 1917 года, при экспедиции на Эзель. Обсуждение давало благоприятные для нас результаты. По расчетам выходило, что перевозка миллиона американских солдат в течение не слишком большого времени потребовала бы 5 миллионов тоннажа[26]. При необходимости снабжения западных держав этот тоннаж было невозможно выделить даже временно.
В оценке экономического значения подводной войны имперское правительство колебалось. Лишь постепенно, после того как подводная война уже началась, министерство внутренних дел встало на благожелательную точку зрения, к которой присоединился и имперский канцлер.
Хорошо зная все условия войны и высоко оценивая энергию неприятеля, я не считал непреложными цифровые данные морского министерства о предполагаемых результатах неограниченной подводной войны. Я сознавал особенную трудность оценки факторов экономики и транспорта. Я полагал возможным рассчитывать на решительные результаты в течение года, т. е. раньше, чем Америка успеет выступить со своими вновь сформированными войсками на театре военных действий. До тех пор я надеялся при помощи уже принятых и намеченных мероприятий удержать на суше прежнее положение, если подводная война, расстроив хозяйственную жизнь неприятеля, ослабит его военную промышленность и уменьшит ввоз снарядов во Францию. В этом я видел самую важную задачу на ближайшие месяцы.
Под глубоким впечатлением положения дел на Западном фронте, полученным при моем объезде в середине декабря, я выразил эту мысль в телеграмме, посланной в Берлин; в то время у меня не было уже больше надежды на успех мирного предложения. 23 декабря генерал-фельдмаршал в длинной беседе с имперским канцлером высказался за необходимость неограниченной подводной войны; 24 декабря канцлер выразил свою готовность приступить к обсуждению этого вопроса, как только получится ответ Антанты и наши мирные попытки придут к определенному концу. При этом имперский канцлер, повторяя изложенные им 6 октября мысли, еще раз высказал точку зрения, что неограниченная подводная война является актом высшей политики, за которую он один несет полную и нераздельную ответственность. Наше отношение к этому вопросу осталось прежним. Имперский канцлер должен был нести свою ответственность, мы несли нашу. В телеграмме к г-ну фон Бетману генерал-фельдмаршал, желая оградить права верховного командования, высказался следующим образом: «… что хотя ваше превосходительство, как имперский канцлер, претендуете на исключительную ответственность, тем не менее я, конечно, всемерно и с полным сознанием ответственности за победоносный исход войны, и в дальнейшем буду стремиться, чтобы в военном отношении делалось все, что я считаю нужным». Отстаивание своего мнения в этом серьезном и ответственном вопросе, в полном сознании своего высокого положения, являлось таким же правом и долгом верховного командования, как и имперского канцлера. При разногласии решение принадлежало бы его величеству.