Эрих Людендорф – Тотальная война. Выход из позиционного тупика (страница 149)

Исходя именно из этих соображений, я еще не отказывался от надежды на новый подъем родины. Если противник ответит так же, как в январе 1917 года, то, при сколько-нибудь удачном руководстве, этот ответ должен был вызвать в народе настроение решимости и единства, что не могло бы не отразиться благоприятно на нашей духовной боеспособности. Не подлежало сомнению, что это немедленно бы сказалось в войсках и отразилось бы на всей нашей экономике, и к тому же тем действеннее, чем скорее это имело бы место. Если противник желал говорить с нами лишь языком войны, то тем самым он давал нам возможность вновь настроить наш военный инструмент, при помощи которого мы могли бы весьма внушительно ответить. Это не было утопией. Франция, Сербия и Бельгия выстрадали гораздо больше нас и все-таки держались. Я думал, что если район военных действий приблизится к германской границе, то каждый солдат на фронте, который знает, что собой представляет театр войны, поле сражения и даже этапный район, в душе почувствует необходимость защищать все то дорогое, чем для него является родина; и если война всей своей силой уничтожения и разрушения будет угрожать германской территории, то все 70 миллионов германского народа решительно, как один поднимутся и могущественно развернут еще имеющуюся в них исполинскую силу. Сможет ли истекшая кровью и больше нас выстрадавшая Франция долго продержаться после очищения ее территории, также было под вопросом. Наше положение ни в коем случае не было таковым, чтобы оно могло оправдать капитуляцию перед германским народом и его будущим поколением; но в то же время, если только это было возможно, нам необходимо было вступить на путь к миру.

Я медленно подошел к этому тяжелому решению и чувствовал только свой долг и внутреннее стремление действовать независимо от того, что скажут люди, менее осведомленные о нашем военном положении. При всех крупных решениях, которые мне приходилось принимать во время мировой войны, я всегда действовал с полным сознанием своей ответственности. Но я также знал, что на меня будут клеветать и что на меня свалят ответственность за все несчастья. Но личные огорчения не могли повлиять на мои решения.

28 сентября в 6 часов вечера я пошел в комнату генерал-фельдмаршала, которая была расположена этажом ниже. Я изложил ему мои мысли о предложении заключить мир и установить перемирие. Хотя бы мы продолжали удерживаться на Западном фронте, наше положение могло только продолжать портиться вследствие событий на Балканах. Перед нами теперь стояла всего одна задача – без промедления приступить к ясным и определенным действиям. Генерал-фельдмаршал слушал меня с большим вниманием и ответил, что вечером он намеревался сказать мне то же самое; долго ломая себе голову над оценкой обстановки, он также пришел к выводу, что такой шаг необходим. Мы также сошлись во мнениях, что перемирие должно быть заключено на условии упорядоченного планомерного очищения нами оккупированных областей и возобновления боевых действий на границе Германии. Первое представляло огромную военную уступку. Об очищении областей на востоке вопрос не поднимался, и я думаю, что в данном случае Антанта признала бы опасность большевизма, которая угрожала также и ей.

Мы расстались с генерал-фельдмаршалом, крепко пожав друг другу руку как люди, которых любовь соединяет вплоть до гробовой доски и которые держатся вместе не только в счастливые минуты, но и при самых тяжелых жизненных переживаниях. Наши имена были связаны с самыми крупными победами мировой войны. Теперь мы также сошлись в том, что нашим долгом является связать наши имена с предстоящим шагом, для избежания которого мы сделали все возможное на земле.

VI

Беседа между генерал-фельдмаршалом и мной от 28 сентября устанавливала общие основания для предстоящего совещания со статс-секретарем фон Гинтце. Заседание состоялось 29-го в 10 часов утра в гостинице «Британик»; на нем присутствовал также полковник Гейе.

После кратких приветствий статс-секретарь фон Гинтце прямо перешел к изложению внутреннего положения, совершенно не касаясь внешней политики. Он считал, что положение графа фон Гертлинга настолько пошатнулось, что он не мог дольше держаться; его собственное положение также стало, по его мнению, непрочным; при создавшихся внутренних условиях в Берлине предстояло полное изменение режима и образование парламентского министерства. Он говорил также о возможности революции. До этого момента я предполагал, что верховному командованию придется обсуждать дальнейшие шаги, которые оно считало необходимым предпринять с прежним имперским канцлером и с прежним статс-секретарем министерства иностранных дел. Смена лиц, занимающих эти посты, в этот момент во всех отношениях являлась невыгодной и должна была вызвать замешательство и промедление. При таких коренных переменах на некоторое время неизбежно теряется общая связь. Но какие бы решения ни были приняты его величеством, для верховного командования правительство оставалось правительством, независимо от произведенных в нем перемен и преобразований. Будущие руководители государства, вероятно, поймут ту ответственность, которую они возьмут на себя, принимая власть в таких условиях. Долгом верховного командования являлось защищать свои взгляды перед новым правительством совершенно так же, как и перед старым, и заботиться о том, чтобы при смене правительства интересы армии не пострадали, если действительно представлялось возможным достигнуть перемирия на приемлемых условиях.

Несмотря на мои возражения, статс-секретарь фон Гинтце считал преобразование всего нашего правительственного режима необходимым. Он не думал, что это преобразование вызовет большие затруднения; я же не мог углубиться в этот вопрос, так как был недостаточно в курсе берлинских событий.

Далее, статс-секретарь заявил, что они не обращались к посредничеству королевы Нидерландской, и что к дальнейшим шагам к миру еще не приступили. Таким образом, ничего положительного сделано не было.

Тогда генерал-фельдмаршал и я изложили обстановку и наши взгляды на условия перемирия. Статс-секретарь фон Гинтце также полагал, что самое правильное обратиться с ходатайством о перемирии и мире к президенту Вильсону. Швейцарский посланник в Вашингтоне вновь говорил германскому правительству о высоких идеалах Вильсона. Само собой разумеется, что такой окольный путь в Лондон и Париж, как через Вашингтон, должен был оттянуть перемирие, и что, избирая такой путь, нечего было и думать заключить перемирие через один или два дня; привести к нему он мог лишь через продолжительное время. Это также не противоречило мнению, которое генерал-фельдмаршал и я составили себе о положении. Ввиду этого мы согласились на предложение статс-секретаря фон Гинтце, хотя и возбудили, в целях скорейшего осведомления, вопрос о том, чтобы отправить теперь же ноту как Вильсону, так и в Англию и Францию.

После совещания мы немедленно поехали к его величеству, который прибыл из Касселя в Спа. Статс-секретарь фон Гинтце сначала повторил свой доклад о внутриполитических условиях, добавив к нему теперь соображения об обращении к президенту Вильсону по вопросу о заключении мира и перемирия. Затем генерал-фельдмаршал изложил обзор военного положения, который я лишь вкратце подтвердил. Император был необыкновенно спокоен. Он выразил свое согласие на обращение к Вильсону. Днем имперскому канцлеру, прибывшему в это время, был передан составленный статс-секретарем фон Гинтце высочайший манифест о введении в Германии парламентской системы. Верховное командование познакомилось с ним лишь после его оглашения. Имперский канцлер граф Гертлинг не считал себя в силах провести его в жизнь и вышел в отставку. В Берлине начались поиски нового парламентского имперского канцлера. Это являлось своеобразным приемом, при котором монарх лишался всякой инициативы.

На мой вопрос статс-секретарю фон Гинтце, когда новое правительство будет образовано и войдет в свои полномочия и к каковому времени нота может быть согласована с союзниками и отправлена, он указал мне на вторник 1 октября.

Первоначально я рассчитывал на эту дату.

По желанию статс-секретаря графа фон Редерна, который также прибыл в Спа и должен был, как и вице-канцлер, вести переговоры с представителем парламента, еще 29 сентября вечером верховное командование командировало в Берлин майора барона фон дер Бушэ. Он должен был там, в случае если имперскому правительству это покажется необходимым, дать рейхстагу отчет о военном положении.

По моей просьбе генерал-фельдмаршал решил 30 сентября вечером отправиться вместе с его величеством в Берлин, чтобы лично представлять верховное командование в Берлине. Вследствие условий на фронте, к сожалению, я не мог отлучиться из Спа.

Еще 1 октября вечером майор барон фон дер Бушэ имел в присутствии вице-канцлера фон Пайера краткий разговор с прибывшим тем временем в Берлин принцем Максом Баденским, которому он сделал те же заявления, которые на следующее утро он должен был огласить лидерам партий рейхстага. Те же мысли он развил вице-канцлеру фон Пайеру в разговоре, происходившем с глазу на глаз.