Эрих Людендорф – Тотальная война. Выход из позиционного тупика (страница 141)
Еще до полудня 8 августа я получил полное представление об обстановке. Она была очень мрачной. Я немедленно командировал офицера генерального штаба, чтобы получить данные о состоянии войск.
Резервами 2-й армии удалось задержать дальнейшее продвижение неприятеля на Перонь, на линии южнее Брэя. В направлении на Руа противник распространился приблизительно до Арвилье; южнее р. Авр нам пришлось загнуть фронт, начиная от Мондидье.
Всего было наголову разбито от шести до семи германских дивизий, которые расценивались нами как вполне боеспособные. Имелось наготове всего три или четыре дивизии и остатки разбитых, чтобы замкнуть обширное пространство между Брэем и Руа.
Положение было исключительно серьезным. Если бы противник продолжал сколько-нибудь энергично наступать, то мы бы не смогли удержаться западнее Соммы. Этот участок продолжала оборонять 2-я армия, 18-я же, оставив левое крыло на высотах, окаймляющих долину р. Матц, уклонила правое до Руа. Это передвижение было назначено в ночь с 9 на 10 августа. Если бы его не удалось выполнить, то на этом участке неприятель получил бы возможность одержать крупную победу (см. схему 41).
9 августа противник еще продвинулся между р. Соммой и р. Авр, но, на наше счастье, ударная сила врага была невелика. Севернее Соммы 2-я армия также должна была несколько подать назад свой фронт. Но южнее Соммы ей удалось создать хотя и слабо занятый, но сильный фронт. В этот день войска дрались здесь значительно лучше, чем дивизии, действовавшие накануне между Соммой и ручьем Люс. Замечательно хорошо держались дивизии, которые перед сражением были сменены как переутомленные. Мы удержали район северо-западнее Руа. В ночь на 10-е 18-й армии удалось выполнить свой трудный маневр. На следующее утро французы энергично атаковали прежние позиции 18-й армии; оставшиеся там арьергарды планомерно отошли. Но, конечно, армии пришлось потерять много снаряжения.
Благодаря выдержке 2-й армии и вследствие уклонения назад в ночь на 10-е фронта 18-й армии, наше положение между Соммой и р. Уазой улучшилось. Начали прибывать резервы, усилившие фронт 2-й армии, 10-го продолжались ожесточенные, но успешные для нас бои на позициях между Соммой и Авром; одновременно противник сильно наседал между Авром и р. Уазой.
В ближайшие дни местные бои происходили на всем фронте сражения. Наши войска опять укрепились, но тогда как 18-я армия являлась для обороны полноценной, 2-я оставалась внутренне неустойчивой.
2-я армия израсходовала очень много сил; ее резервы также сильно пострадали. Пехота некоторых дивизий, прибывая на поле сражения на автомобилях, выгружалась иногда на одном участке, а ее артиллерия вступала в бой на другом. Вследствие этого части сильно перемешались. В предположении, что противник будет продолжать атаки на фронте 2-й армии, надо было предвидеть, что эту армию потребуется усилить целым рядом дивизий, на которые мы не могли рассчитывать. Ввиду убыли пленными наши потери были столь велики, что верховное командование опять оказывалось вынужденным расформировать несколько дивизий, чтобы получить укомплектование. Наши резервы таяли, а потери противника, наоборот, были необыкновенно скромны. Вследствие этого соотношение сил значительно для нас ухудшилось. И оно должно было продолжать изменяться к нашей невыгоде по мере того, как на фронт поступало все большее количество американских войск. Мы больше не могли надеяться наступлением значительно улучшить наше положение. Таким образом, нам оставалось лишь держаться. Мы теперь, безусловно, должны были ожидать возобновления неприятельского наступления. Успех слишком легко дался противнику. Неприятельские радиотелеграммы были полны ликования и справедливо утверждали, что в германской армии уже нет больше старого духа. К тому же противник захватил много чрезвычайно ценных для него документальных материалов. Антанта получила ясное представление о наших затруднениях в вопросе об укомплектовании, что давало ей лишнее основание неустанно развивать натиск.
Офицер генерального штаба, которого я командировал на поле сражения, описал мне состояние тех дивизий, на которые 8 августа удар обрушился в первую очередь, в таком виде, что я был поражен. Я вызвал начальников дивизий и строевых офицеров в Авен, чтобы обсудить с ними детали событий. Я услышал от них о блестящих подвигах храбрости, но также и о действиях, которые, должен откровенно сказать, не считал возможными в германской армии: наши солдаты сдавались отдельным неприятельским всадникам, сомкнутые части складывали оружие перед танком. Одной свежей дивизии, которая храбро шла в атаку, отступающие войска кричали: «штрейкбрехеры» и «им еще мало войны»[66]. Эти слова повторялись еще и впоследствии. Во многих частях офицеры уже не имели никакого влияния и плыли по течению. В октябре, на заседании кабинета принца Макса, статс-секретарь Шейдеман обратил мое внимание на реляцию одной из дивизий о событиях 8 августа, представлявшей столь же мрачную картину. Я этой реляции не знал, но мог подтвердить ее содержание своими данными. Один батальонный командир, прибывший на фронт с пополнением незадолго до 8 августа, объяснял эти явления недисциплинированностью солдат и духом, с которым наши солдаты прибывали с родины. То, чего я опасался и о чем беспрестанно предостерегал, на этом участке превратилось в действительность. Наш боевой механизм утратил свою полноценность, и наша боеспособность пострадала, хотя значительное большинство наших дивизий продолжали геройски драться. 8 августа подчеркнуло умаление нашей боеспособности; при создавшемся положении вопроса об укомплектовании у меня не было надежды найти стратегическую комбинацию, которая позволила бы нам вновь закрепиться в выгодном положении. Наоборот, я пришел к убеждению, что у верховного командования не осталось под ногами твердой почвы, на которой до сих пор, поскольку это возможно на войне, я базировал свои мероприятия. С этого момента, как я тогда выразился, война приобрела характер бесшабашной азартной игры, что я всегда считал гибельным; я слишком высоко ценил судьбу германского народа, чтобы ставить ее на карту. Надо было кончать войну.
8 августа открыло глаза обоим командованиям, как германскому, так и неприятельскому, как мне, так и генералу Фошу, который это сам подтвердил в «Daily Mail». С этого дня началось великое наступление Антанты, финал мировой войны, причем противник развивал все больше энергии, по мере того как наш развал становился для него очевиднее.
Я считал возможным, что события, последовавшие за 15 июля, могли поколебать доверие ко мне его величества и генерал-фельдмаршала. Кроме того, новое лицо, может быть, могло более беспристрастно оценить обстановку. Ввиду этого, как я уже упоминал, я самым серьезным образом заявил фельдмаршалу, что если у него нет ко мне полного доверия или если он считает это желательным, то он может заместить мою должность новым лицом. Он отказался. В том же духе я говорил о замещении моей должности с начальником военного кабинета в случае, если по отношению ко мне имеются какие-либо сомнения. Но император оказывал мне в эти дни совершенно исключительное доверие. Я был глубоко тронут, но меня все-таки беспокоило, правильно ли улавливает его величество общее положение. Впоследствии я успокоился: император сообщил мне, что после неудачи наступления в июле и после 8 августа он пришел к сознанию, что Германия уже не может выиграть войну.
8 августа вечером сообщение ставки кратко гласило о том, что противник на широком протяжении прорвал наш фронт южнее Соммы. На следующее утро меня немедленно вызвал генерал фон Крамон из Бадена. Он сообщил мне, что мое сообщение вызвало большое беспокойство в Вене. Я не мог оставить его в сомнении относительно того, насколько серьезно я расценивал создавшееся положение. Несмотря на это, он просил меня обдумать, насколько вредно подействует резкое признание нашей неудачи на союзников, которые свое спасение видели только в Германии. То же повторилось 2 сентября.
Неудача на Западном фронте произвела сильное впечатление на союзников. Император Карл выразил намерение прибыть в середине августа в Спа.
От Болгарии нельзя было ожидать ничего хорошего. Под впечатлением положения, создавшегося на Западном фронте, а также вследствие Бухарестского мира и по причинам личного характера, на смену кабинета Радославова там образовался кабинет Малинова. Последний не являлся сторонником союза с нами, выбранные же им министры были нашими открытыми врагами и друзьями Антанты. После оккупации Болгарии Антантой Малинов был удален, но назначенные им министры остались у власти. Имперский канцлер должен был предвидеть политику министерства Малинова и воздействовать на царя, чтобы оно не было сформировано в таком составе. Поведение отдельных болгар в Швейцарии вызывало большие сомнения. Но мы все это допускали. Нельзя было заблуждаться в том, что Болгария стремится к заключению мира. Характерным было также то, что болгарский военный уполномоченный генерал Ганчев стал лишь очень редко показываться в нашей ставке.
Как только я вполне уяснил себе обстоятельства, созданные 8 августа, я решил как можно скорее приступить к совещанию с имперским канцлером и статс-секретарем министерства иностранных дел. Оно состоялось 14 августа в Спа.