Эрих Людендорф – Тотальная война. Выход из позиционного тупика (страница 135)

На всех этих вопросах мне приходилось настаивать еще гораздо чаще, чем я ссылаюсь на них в этих воспоминаниях. На этот раз мне также много было обещано, но в действительности ничто не изменилось. Я не знаю, считали ли присутствующие мои данные преувеличенными или принимали их за отрыжку моего «милитаризма». Я также выразил желание собрать вместе работодателей и рабочих и объяснить им необходимость освободить имеющих отсрочки (опротестованных), но и в этом отношении военное министерство ничего не осуществило.

Между тем я вновь произвел попытку использовать наши успехи для усиления движения в пользу мира у противника. По этому поводу имперскому канцлеру была послана новая докладная записка. 19 июня он вызвал к себе полковника фон Гефтена. После долгих переговоров были установлены первые основы для такой пропаганды. В особенности вице-канцлер фон Пайер проявил живой интерес к этому вопросу. На совещании в Спа я вновь попросил имперского канцлера создать должность министра пропаганды. На этот раз мы не затрагивали вопроса о шансах на мир. После речей Клемансо, по моему мнению, мы были вынуждены или продолжать войну, или покориться. Я должен сознаться, что ответственные государственные лица держались того же мнения; они получили ясный отчет в том, как серьезно я оцениваю наше положение, хотя я все еще надеялся на успех.

В мае и июне полковник фон Гефтен сделал в министерстве иностранных дел соответствующие заявления относительно Бельгии, отвечавшие вполне моей точке зрения. Но статс-секретарь фон Кюльман отказался проявить какую-либо инициативу в этом вопросе. Конечно, он чувствовал наше бессилие вступить в какой бы то ни было обмен мнениями с неприятельскими правительствами. Это было им подтверждено публично.

Статс-секретарь фон Кюльман, став на точку зрения миролюбивого заявления Асквита от 16 мая, высказал 24 июня в рейхстаге следующее:

«Пока всякое заявление одной из сторон будет приниматься другой как использование идей мира для нажима, как ловушка и как основанное на фальши стремление посеять раздор между союзниками, до тех пор всякая попытка к сближению будет сильнейшим образом извращаться противниками такового, и до тех пор нельзя предвидеть, чтобы каким-либо образом можно было завязать обмен мнениями, который бы привел к миру».

В своей речи от 12 июля имперский канцлер исходил из того же основания. Он подчеркнул постоянную готовность заключить мир, но заявил при этом, что мы должны проявить выдержку, пока у противника не исчезнет стремление нас уничтожить. Если же у противника появятся серьезные желания проложить дорогу к заключению мира, то мы немедленно вступим на этот путь.

«Я могу вам еще сказать, что это не только моя точка зрения, ее открыто разделяет также и верховное командование, которое не ведет войну ради войны, а наоборот, заявило мне: как только противная сторона проявит готовность к миру, мы должны немедленно пойти ей навстречу».

Этими словами имперский канцлер точно передал взгляды генерал-фельдмаршала и мои.

Когда я теперь обращаюсь к прошлому и думаю об осуществимости и шансах шага к заключению мира, который мог бы быть предпринят правительством, то мне совершенно ясно, что мы могли бы достигнуть перемирия и мира лишь на тех же условиях, которые нам навязаны теперь. Такой мир мы не могли взять на свою ответственность, как не должны были соглашаться на него даже в октябре, когда наше положение было столь серьезным. Правильного ли я держался взгляда или нет относительно условий, на которых в то время мог быть заключен мир, могут решить только Клемансо, Вильсон и Ллойд Джордж. Англия и Соединенные Штаты преследовали наше экономическое уничтожение, Англия сверх того стремилась обессилить нас, а Франция – заставить истечь кровью. Всех противников объединяло желание глубочайшим образом опозорить ненавистного врага перед всем миром и на долгие времена отбросить назад развитие германского народа. Антанта лишь постольку преследовала мысль осчастливить весь мир, поскольку эта идея вязалась с сильной национальной политикой. Это являлось предпосылкой всех ее действий, а все остальное лишь средством для достижения цели. У нас же все делалось наоборот, и мы прежде всего думали о том, чтобы осчастливить весь мир, а затем уже о силе своего отечества. Но раз война началась, то она не могла окончиться исключительно по одному нашему желанию.

В начале июля статс-секретарь фон Кюльман вышел в отставку. Его выступления в рейхстаге и главным образом его заявление, что войну едва ли можно закончить силой оружия, показались имперскому канцлеру зашедшими слишком далеко. Последнему мы в соответствии с нашим долгом также изложили наши соображения. Но решительное значение для отставки статс-секретаря фон Кюльмана имело его личное поведение в эти дни. Я тогда находился в Авене и не имел ни времени, ни желания вмешиваться в события, происходившие в Спа.

Статс-секретарь фон Кюльман был типичным германским дипломатом послебисмарковского периода. С его именем навсегда останутся связанными прибытие большевиков в Берлин и безмолвное согласие на большевистскую пропаганду русского посольства.

Преемником фон Кюльмана был статс-секретарь фон Гинтце; я приветствовал это назначение, так как считал его человеком с сильным характером. Я говорил ему, что надеюсь добиться, что Антанта обнаружит большую склонность к миру, а также указал ему на опасность большевизма и на революционную деятельность господина Иоффе. Но он остался в большевистской колее своего предшественника по портфелю, отчасти на основании своих взглядов на Россию, а отчасти и потому, что он не смог восторжествовать над старой рутиной министерства иностранных дел.

VIII

В России события приняли своеобразное направление, характеризующее лживость советского правительства.

С его согласия Антанта продолжала формирование чехословацких войск из австро-венгерских военнопленных. Они предназначались для борьбы с нами, и их предполагалось по Сибирской железной дороге перебросить во Францию. И это разрешалось правительством, с которым мы заключили мир, а мы это терпели. В начале июня я подробно писал об этом имперскому канцлеру и обратил его внимание на опасности, которые угрожали нам со стороны советского правительства.

Но то оружие, которое ковалось против нас, в результате обратилось на само советское правительство. Вскоре Антанта поняла, что ей невозможно работать с советским правительством, которое к тому же еще опиралось на Германию[62]. Ввиду этого она заняла враждебную к большевизму позицию. Чехословацкие войска не поехали во Францию, а были задержаны на Сибирской железной дороге, на границе между Европейской Россией и Сибирью, чтобы отсюда начать борьбу с московским правительством. Постепенно они продвинулись к средней Волге в направлении на Казань и Самару. Занятием Сибирской железной дороги Антанта в то же время достигла того, что наши военнопленные не могли возвращаться из Сибири в Германию, что, несомненно, являлось для нас потерей силы.

Если бы советское правительство предполагало честно исполнять мирный договор, то оно могло бы те поезда, на которых оно отправляло чехословаков, использовать для перевозки германских военнопленных. Но советское правительство не было честным. Большевизм вредил нам везде, где только мог.

Обстоятельства в Сибири, в тылу чехословаков, так запутались, что Антанта не смогла найти там поддержки. Ввиду этого чехословаки не имели значения и для нас. Важным событием для войны являлся лишь тот факт, что Антанта захватила в свои руки Сибирскую железную дорогу. Переговоры, которые велись между Японией, Англией и Соединенными Штатами, лишь постольку представляли для нас интерес, поскольку они выдвигали на очередь противоречия, имевшиеся между этими государствами.

На средней Волге чехословаки образовали звено нового фронта Антанты в России.

На севере этот фронт продолжали войска Антанты, которые продвинулись от Белого моря и Мурманского побережья на юг вверх по течению Северной Двины и вдоль Мурманской железной дороги. По Северной Двине они продвигались медленно и нерешительно. Ввиду того что Белое море зимой замерзает, здесь в это время года вообще нельзя было предпринять ничего крупного. Большевики сами взорвали Мурманскую железную дорогу, вследствие чего финские партизаны, выдвигавшиеся к железной дороге, утратили всякий объект действий. Соединенные силы германо-финских войск представляли теперь такую силу, что Антанта отказалась от дальнейшего наступления.

Пространство к западу от нижней Волги и по верхнему ее течению находилось еще целиком во власти большевиков, а на нижнем Дону располагались донские казаки, протягиваясь даже в оккупированную нами область. Их гетман, генерал Краснов, был решительно настроен антибольшевистски и сражался с советскими войсками. Но у него не хватало оружия и боевых припасов. Я вступил с ним в сношения, чтобы помешать переходу его на сторону Антанты. Вследствие этого обстановка весьма осложнилась, так как я не должен был затруднять политику германского правительства, которое ориентировалось на большевиков[63]; я, конечно, поставил правительство в известность о моих действиях; что касается генерала Краснова, то он видел своего врага лишь в лице советского правительства, а не в Антанте. Но мне все же удалось удержать Краснова от открытого присоединения к ней и приобрести в нем до известной степени союзника. Если бы мы решились на борьбу с Москвой, то он бы открыто перешел на нашу сторону.