Еремей Парнов – Ледовое небо. К югу от линии (страница 52)
Шередко нагнулся над таблицей, на которой были указаны часы и частоты московского радиоцентра. Соединиться с Одессой через Москву часто удавалось значительно легче, нежели напрямую. Иногда он ухитрялся дозваниваться через Ленинград, Туапсе, а то и Мурманск, достававший любую точку Северной Атлантики. Главное было влезть в рабочие часы, что не всегда выходило, так как разница во времени постоянно менялась. Когда «Лермонтов» работал в американских портах, она составляла семь часов, ныне сократилась до четырех.
— Есть еще пятьдесят минут, — объявил Василий Михайлович, — попытка — не пытка. Как?
— Давай-давай, — подбодрил Дугин, механически употребив емкое словообразование, вошедшее в сложный лексикон докеров полумира, и взял свою пару наушников. — Шестнадцать — тридцать два — сорок семь, — на всякий случай напомнил номер домашнего телефона.
Но его надеждам поговорить с женой не суждено было сбыться. Хотя Шередко, на удивление быстро, договорился с Москвой, абонент, как сообщила московская радиотелефонистка, не отвечал. Дугин сам слышал редкие гудки, чем-то напоминавшие ему цепочку пузырей, пробивающихся сквозь толщу воды из какой-нибудь донной трещины. Следуя друг за другом по колышущейся кривой, они лопались и исчезали, едва достигнув поверхности. Дома никого не было. Сделав мысленную поправку на одесское время, Константин Алексеевич попытался представить себе, где могут находиться его многочисленные домочадцы. Старший сын, конечно, отправился на Приморский бульвар, где останется до позднего вечера бренчать на гитаре в компании таких же беспутных сверстников; младший Алеша, скорее всего, гоняет на велосипеде по Пушкинской или Карла Либкнехта, а теща, возможно, пошла в кино, если, конечно, не жарит бычков во дворе на примусе послевоенных времен, который давным-давно стосковался по свалке. И только Лину никак не умел он вообразить вне домашней, до последних мелочей памятной, обстановки. Отгоняя вздорные мысли, заставил — себя думать, что она задержалась на работе и идет теперь, не спеша, по улице Ленина, мимо голых деревьев и пивных ларьков на перекрестках мостовых, круто сбегающих к морю.
— Имеем еще двадцать пять минут, Константин Алексеевич, — сказал Шередко. — Может, повторим вызов?
— Не стоит, — Дугин устало зажмурился. — Отложим лучше на завтра.
После чая всем командирским столом сели забить «козла». С ловкостью фокусника Горелкин перевернул футляр и смешал кости.
— У кого один-один? — обвел он партнеров придирчивым взглядом. — Шевелись!
— Трус не играет в «козла»! — пропел Беляй на мотив песни о хоккее и со стуком выставил дупель. Как обычно, он играл в паре с Загорашем против Горелкина и капитана.
Игра протекала в быстром, почти автоматическом темпе, благо партнеры понимали друг друга с полуслова. Появление бланша и двойной шестерки, которую Горелкин почему-то называл Гитлером, встречали смехом и день ото дня повторявшимися шуточками.
В неизменности почти ритуального распорядка кроется особая прелесть, по достоинству оценить которую можно только на судне, где все подчинено строгому чередованию одних и тех же действий, а иных развлечений попросту нет. Да и быть, в сущности, не должно, потому что рейс — это одна сплошная работа, рассчитанная на много дней. Немудреный «козел», таким образом, не только дарует минутную разрядку, но и позволяет спокойно поболтать на самые разнообразные темы. Конечно, такое возможно и за картами, но по традиции карты на советских судах не поощряются. Да и нет настоящего удовольствия без залихватского стука, от которого содрогаются переборки и помигивают подволочные плафоны.
— Ишь, разбежались! — Загораш спешно восстановил порядок, когда после очередного глубокого крена с полированной столешницы соскользнули кости. — Неиграцкая погода.
— Давай-давай, — поторопил его Горелкин. — Сейчас мы возьмем реванш за поражение «Черноморца»!
— Трус не играет в «козла»! — Беляй отдуплился с обоих концов. — Все, рыба! Это вам не футбол, Иван Гордеевич!
— Говорили с Богдановым? — спросил Загораш, начиная новый заход.
— Имел удовольствие, — постучав, о край стола, Дугин пропустил ход. — Просил его подготовиться.
— Пароходство же не подтвердило буксировку? — поднял глаза Горелкин. — Приказано только сопровождать.
— Так ли, Иван Гордеевич? — возразил Дугин. — Не подтвердило, но и не опровергло. Слыхал такое дипломатическое выражение?
— Выискивают другие возможности? — с надеждой поинтересовался Горелкин. — Что-нибудь светит?
— Там поглядим, — уклончиво протянул капитан. — Мало ли что может произойти… Чей ход?
Но закончить партию не пришлось. Позвонил Шередко и пригласил Дугина в радиорубку.
— Играйте за меня, — предложил капитан. Когда он пошел в рубку, в динамике уже рокотал, перекрывая помехи, незнакомый начальственный голос.
— Кто это? — спросил Дугин, усаживаясь рядом с Шередко.
— Какой-то Сергей Ильич.
— Сергей Ильич? — капитан на секунду задумался. — Может, капитан-наставник Терпигорев? Неужели шарманка так искажает? — он любовно погладил деревянное обрамление пульта. — Скажи, пожалуйста, Сергей Ильич!
— …все-таки не даешь оборотов? — продолжал расспрашивать Тернигорев. — Почему не попробуешь? Прием!
— Пробовали уже, Сергей Ильич, пробовали, — объяснил Богданов, — как только начинаем прибавлять, появляется вибрация, прямо всю душу вытрясает. Того и гляди пойдет вразнос.
— А ты пробовал довести до полного?
— Не пробовал, потому что боюсь, говорю тебе как на духу: опасаюсь, — уверенный голос Богданова, создавал в рубке почти стереофонический эффект. До «Оймякона» было уже недалеко, и радиотелефония действовала отлично. — Вибрация нарастает по экспоненте.
— Все равно, советую развить обороты. У тебя какие вкладыши в подшипнике, из бакаута?
— Так точно, бакаутовые, но это ничего не значит.
— Еще как значит, Олег Петрович!
— Ладно, Сергей Ильич, уговорил, попробуем еще.
— Наращивай, не бойся… На полном дашь двенадцать узлов, не меньше, помяни мое слово. Конечно, будет трясти, но не до потери сознания. Чем больше обороты, тем меньше вибрация. По себе знаю, да и с народом советовался. Не ты первый, не ты последний. Дождись Дугина и начинай. А то шторм надвигается, вам обоим уходить нужно.
— Кстати, Сергей Ильич, «Лермонтов» нас, возможно, слышит. Я говорил с Константином Алексеевичем.
Дугин счел момент подходящим и схватил трубку.
— Говорит теплоход «Лермонтов», — он нажал кнопку передачи… — Рад приветствовать тебя, Сергей Ильич, еще раз здравствуй, Олег Петрович! Я в курсе ваших переговоров.
— Привет, Константин, привет, — оживился Терпигорев, — можно сказать, пулька составилась, эдакий радиотреугольник… Как, одобряешь мой совет? Слыхал, на что подбиваю Богданова?
— По-моему, очень дельная мысль. Мои ребята тоже высказали нечто подобное. Я бы рискнул. Хотя, не скрою, Сергей Ильич, положение на «Оймяконе» несколько особое. Не должно быть такой вибрации, как тут не колдуй. Без лопасти, конечно, трясет, но не столь сильно. Очевидно, что-то еще есть. Так мне представляется… Слышишь меня, Олег Петрович? Прием!
— В том-то и дело! — мгновенно прорезался Богданов. — Не столько вибрация меня напугала, сколько этот ее экстремальный рост. В чем тут дело, не пойму…
— Прибавь обороты, и все станет на место, — упорствовал Терпигорев. — Не развалишься, не опасайся. Но Дугина на всякий случай дождись. Вдвоем оно поспособнее.
— Есть такое дело, Сергей Ильич, уговорил, — как-то уж очень бодро согласился Богданов. Дугину показалось, что он просто устал и не хотел больше спорить.
— А как у тебя с загрузкой? — продолжал допытываться капитан-наставник. — Может, это какой-нибудь резонанс? Не пробовал переместить груз?
— Не думаю, но твое предложение изучим. Спасибо.
— Значит, будем считать, что обо всем договорились, — подвел итог Терпигорев. — Предлагаю завтра в это же время выйти на связь. Опять втроем. Нет возражений?
— Добро, — подтвердил Дугин.
— Хорошо, спасибо, — заключил Богданов. — Конец.
— У меня еще несколько слов для Константина, раз уж он здесь оказался.
— Слушаю тебя, Сергей Ильич, — ответил Дугин.
— Хоть мне никто этого не поручал, но скажу тебе, Костя, чтоб ты не слишком переживал за сроки. Ничего не поделаешь, раз уж так получилось. Выкинь на время из головы.
— Я понимаю.
— Нет-нет, именно выкинь из головы! Я же тебя знаю… Не надо, не переживай. Может быть, еще все образуется. О тебе тут думают, заботятся, ты, как говорится, не одинок.
— Никогда в этом не сомневался.
— Вот и превосходно. Жди сообщений. Ты меня понял?
— Спасибо за все… У меня к тебе маленькая просьба, Сергей Ильич, сугубо личная. Позвони ко мне домой и скажи, что я вызову их завтра в ночь. Ладно?
— Тебя понял, завтра в ночь. Будет сделано… Как там Беляй поживает? Не засиделся в старпомах? Передавай ему пламенный привет. У меня все. До встречи!
Но заключительных слов Дугин уже не расслышал. Голос Терпигорева отшатнуло куда-то в сторону, словно пламя под резким порывом ветра, и он окончательно затих. Циклон, который пытался обойти «Лермонтов», в эту минуту окончательно сформировался и завис над доброй третью Африки и Западным Средиземноморьем.
— Хорошо, хоть поговорить успели, — Дугин удовлетворенно щелкнул пальцами. — Молодцом, Василий Михайлович. Все прошло отменно.