Еремей Парнов – Ледовое небо. К югу от линии (страница 18)

— Где начальство? — спросил Мечов, не обращая внимания на кокетливую игру.

— На первом участке, позвать? — грациозно выгибаясь, она потянулась к тяжелой трубке, мимоходом демонстрируя безупречный маникюр.

— Погодите, Галя, — Мечов хоть и назвал ее по имени, не сумел скрыть раздраженной гримасы. — Зачем отрывать человека от работы?.. Лучше скажите мне, почему простаивает электровоз?

Лосев насторожился. Лично он никакого электровоза не заметил, что было, впрочем, вполне естественно.

— Глаз — алмаз, — она развела руками и наморщила лобик. — Ничего от вас не укроется. Как есть ничего! Придется сказать.

— Придется, — подтвердил Мечов.

— К сожалению, хвастаться нечем. Не добрались до первого веера. Не сдетонировал заряд. А там нужен хороший взрыв! — молниеносно войдя в роль компетентного специалиста, которого ничто не волнует, кроме производственных тонкостей, она вся подобралась и посуровела. — Только куда спешить, Андрей Петрович? — спросила с непритворной скорбью и прямотой человека, для которого нет тайн.

«Хорошенькая ловкая обезьянка», — подумал Герман, чувствуя себя нежеланным свидетелем. То, что Мечов никак не реагировал на откровенный призыв, ощущавшийся в каждом слове и жесте, лишь увеличивало неловкость.

Раскрыв ящичек, оказавшийся анализатором метана, Лосев сделал вид, что целиком поглощен созерцанием шкалы с подрагивающей на нуле нитевидной стрелкой. Даже отпустил замечание насчет того, что, мол, не только в угольных шахтах, оказывается, скопляется рудничный газ.

Галя, теперь она воплощала почтительную предупредительность, не замедлила дать разъяснение.

— Видите ли, Герман Данилович, — оказывается, Галя знала его имя и отчество, — газ просачивается из осадочных пород — песчаников и углистых сланцев. Мы замеряем три раза в смену и еще перед каждым взрывом, — она озарилась нежной улыбкой и вновь сосредоточилась на Мечове. — Спешить-то нам некуда, Андрей Петрович. Думпкаров-то не хватает, заместителю директора, — погрозила пальчиком, — следовало бы знать. Ну, скажите, когда, когда они будут?

— Вот вам и диспропорция, — Мечов наклонился к корреспонденту. — Спешить, видите ли, им некуда! Рудник, дескать, и так дает больше руды, чем нужно.

— Разве нет? — вызывающе усмехнулась Галя.

— Нет, — отрезал Мечов и объяснил, по-прежнему обращаясь к Лосеву: — Теперь, когда возобновилась навигация, можно больше отправлять на материк.

— И думпкаров хватает? — она хитро прищурилась.

— Хватает. Нельзя лишь допускать, чтобы они простаивали в ожидании разгрузки. Будь то в порту или на обогатительной фабрике. Вот если бы разработать единый жесткий график…

— Гениально! Потрясающе! Ну как это вы все видите, Андрей Петрович? — всплеснув руками, она мягко признала свое поражение. В споре, разумеется, больше ни в чем.

— Чушь, — Мечов упрямо проигнорировал столь неприкрытую лесть. — Бредовая идея, — он весело потер ладони.

— Но почему? — воскликнули в один голос Герман и Галя.

— А потому, что нужна железная дорога или круглогодичная навигация, иначе не избежать лихорадки. И еще необходимо, чтобы каждый рудник заранее знал, сколько будет выдано на-гора тогда-то и тогда-то. Даже, перевыполнение следует планировать, чтобы другие подразделения были готовы принять продукцию. Тогда все точки можно будет замкнуть на АСУ. Пока мы не готовы к этому ни промышленно, ни социально. Полностью автоматизировать удалось только отдельные производственные процессы.

— Не поэтому ли на руднике предпочитают не особенно лезть вон из кожи? — спросил Лосев. — Своего рода стихийное планирование, — заключил он.

— Ничего, скоро войдут в летний ритм, — деликатно возразил Мечов. — Их ведь тоже понять можно. Руда сульфитная, подверженная самонагреву, кому охота держать? Хочется отгрузить целиком, без остатка.

— Сложная у вас задача.

— Сложная. Но стране нужна медь, легирующие, и этим все сказано. Тихо ждать пока наш заполярный остров соединится с общей железнодорожной сетью, сами понимаете, никто не позволит.

— А разве заполярцы умеют ждать? — улыбнулся Лосев. — Я что-то не заметил.

— И хорошо, что не умеют. Иначе бы «Правда» едва ли проявила к нам интерес, а вы бы так и не повидали тундру.

— Ой, товарищи! — Галя поспешила напомнить о себе. — У нас же в пятницу поездка на Ламу! Начальство четыре парохода выделило по случаю досрочного завершения. Поедемте с нами, Андрей Петрович, — она умоляюще прижала руки к груди. — Там ведь так красиво. Уху будем варить.

— Уху? — Мечов с сомнением глянул в потолок. — Едва ли вырвусь. Забот полон рот.

— Выходной же! — она продолжала настаивать.

— У меня теперь выходных не бывает. На будущую пятилетку перенесли.

— А Герман Данилович, — она нетерпеливо притопнула ладным резиновым сапожком, — дали свое согласие!

— Ну? — Мечов выразил непритворное удивление.

— Вот вам и ну! Если девушка вас приглашает, неэтично отказывать. Верно, Герман Данилович?

— А вас кто пригласил, герр профессор? — с деликатным безразличием полюбопытствовал Мечов.

— Люся Огарышева и вообще… народ, — улыбнулся Лосев.

Мечов, присутствовавший при вручении каравая, только головой покачал.

— Ну, даешь, спецкор, — процедил сквозь зубы. — Вот это темпы!

— Мы же с ней вместе на самолете летели, — попытался было оправдаться Герман Данилович, но лишь рукой махнул. — Короче говоря, еду на Ламу, остальное — неважно.

— Владлен Васильевич, признаюсь, поручил мне позаботиться о вашем уик-энде, но коли все устроено, я умываю руки.

— Тем более вам следует поехать из уважения к гостю, — проявила завидную напористость Галя. — Отдохнете на свежем воздухе, — она вынула из сумочки зеркальце. — Нате, полюбуйтесь на себя! Осунулся, посерел. Разве так можно? Молодой ведь человек!

Андрей Петрович обнаружил некоторое замешательство и был близок к падению, но его выручил телефон, заполнивший вынужденную паузу низкими, прерывистыми гудками.

— Слушаю вас! — Галя с досадой схватила трубку, но тут же удовлетворенно прояснела. — Ты, Людок? — и закрыв микрофон, многозначительно шепнула: — Легка на помине.

Выслушав новости, протянула с неподражаемо певучей интонацией:

— Здесь, здесь, дорогая… Где же им еще быть?.. — скользнула тягучим взглядом по лицам мужчин и, словно вручая себя на танец, протянула трубку. — Помощник товарища Логинова срочно разыскивает товарища Мечова.

— Здесь я, Виктор Ильич! — отозвался Мечов. — Что случилось?

— Тут на ваше имя радиограмма поступила, Андрей Петрович, — доложил помощник. — Из совхоза «Коммунист Заполярья». Вам подослать или так зачитать можно?

— Давайте, — разрешил Мечов.

— «Все благополучно задержимся еще две недели у оленеводов работы уйма скучаю целую В.»

Мечов с клацанием опустил трубку на рычажные рогульки.

С тех пор как Валентина без предупреждения уехала в длительную командировку — местные власти настаивали, чтобы именно она приняла участие в флюорографическом обследовании оленеводов, — он не имел от нее вестей. Радиограмма была первой, если, конечно, не считать случайного привета, переданного каким-то летчиком.

Помедлив в угрюмом молчании, Андрей Петрович разжал пальцы, оставив на матовой поверхности трубки влажный, быстро испарившийся след.

— Ладно, — сказал он, обнажив крепкие зубы в безразличной улыбке. — Уговорили! В пятницу махнем на Ламу… Может, хоть чир заловится.

— Обожаю ловить рыбу! — Галя, как девочка, закружилась на одной ножке. — Прелесть!

— Пошли, — Мечов поманил за собой Лосева. — А то борщ простынет.

Герману Даниловичу так и не суждено было увидеть, как производят мощный подземный взрыв: шестьдесят два шурфа, по восьми патронов на каждый. Особого сожаления он не испытывал. И без того нашлось над чем поразмыслить. Шумовые эффекты могли только помешать.

НА СТОЙБИЩЕ

Через черную палатку с флюорографическим аппаратом жителей Китовой балки пропустили за полдня. Еще три часа ушло на проявление снимков. Если бы Валентина Николаевна Звонцова могла заранее знать, что в низине за дюнной грядой окажется всего девять чумов, то наказала бы летчику вернуться еще сегодня. Ночь, вернее отведенные для сна часы беспокойного полярного дня, могли бы встретить тогда на соседнем стойбище, затерявшемся в междуречье Соленой и Большой Хенты.

Но вертолет ожидался только завтра, в лучшем случае к середине дня.

Доктор Звонцова переоделась в тренировочный костюм и забралась в дюны, где устроилась с книжкой на полузасыпанном древесном стволе. Для полного блаженства она прихватила кулечек жареных семечек, которыми щедро снабдил ее моторист Сережа.

Валентине Николаевне не читалось. Смежив веки и подставляя лицо солнечному потоку, она с блаженной улыбкой поглаживала теплое и гладкое, как моржовая кость, дерево. Выскользнувшая из рук книга валялась на песке, и налетавший изредка ветерок резко листал страницы, пересыпая их белыми, как манка, крупинками. Пронзительно пахло гниющими водорослями, древесными почками и тонким будоражащим хмелем болотных проталин. Вспоминалась молодость, сырые весны в Приозерске, шелест прошлогодней метлицы на озябшем песке. Невыразимо потянуло куда-то далеко-далеко.

Таял на языке привкус соли. Перекликались чайки. Вкрадчиво шуршал сухой вейник. Не оставлявшее Валентину предчувствие неотвратимой беды впервые ослабило мертвую хватку. С робкой радостью она пробовала дышать полной грудью, словно вышла на улицу после долгой болезни. Да так оно, собственно, и было. Поездку по стойбищам она восприняла как дар свыше. Последние месяцы, отравленные неизбывной тоской, дались особенно трудно. Бывали дни, когда она чувствовала себя такой одинокой, такой потерянной, что тошно было возвращаться домой. Потому и засиживалась допоздна в диспансере. Ее незаурядный врачебный опыт и самоотверженность сделались притчей во языцех. Друзья считали ее святой, завистники — действующей исподволь карьеристкой. Почему-то никто не задумывался, что главной причиной бессонных бдений было вечное, как мир, святое и горькое бабье одиночество. Было невдомек, что, соглашаясь чуть ли не с радостью подменить на дежурстве любого из коллег, она бежала от опостылевшей тишины собственного жилья. Сперва копила отгулы, чтобы в любой момент «подстроиться» к запутанному распорядку Мечова, потом привыкла и даже стала находить известное удовлетворение в вынужденном подвижничестве.