Еремей Парнов – Боги лотоса. Критические заметки о мифах, верованиях и мистике Востока (страница 12)
Вспоминаю вечер, проведенный в чайном павильоне над озером Нагин. Сонно плескалась рыба. Кинжально змеились звезды в черном лаке воды. Жалобно ныли струны сантура. Прием, который устроило правительство штата Джамму и Кашмир, закончился мушаирой - искрометным состязанием поэтов. Потом наши кашмирские друзья читали переводы из русской поэзии.
- Советские люди - редкие гости в Кашмире, и это очень жаль. К нам культура пришла из Средней Азии, - сказал один из министров. - Мы особенно чутко прислушиваемся к вестям из Советского Союза. Не могли бы вы рассказать нам о Средней Азии?
Я много ездил по Узбекистану и Туркмении, бывал на Памире. Поэтому мне было что рассказать. Я говорил о газопроводах в пустыне, о новом энергетическом каскаде Туя-Муюн, раскопках легендарной страны Маргуш, о хлопке, о золоте и, конечно, о литературе. Нигде и никогда меня не слушали с таким напряженным вниманием. Не надо думать, что я заворожил слушателей красноречием. Напротив, собираясь с мыслями, я надолго умолкал, сбивался с пятого на десятое, перескакивал с одного на другое. Нет, не мне внимали кашмирцы, с мечтательной улыбкой прислушивались они к самим себе, ловили отзвук далекой прародины в тех разрозненных набросках, что приходили мне на ум в ходе беседы. Кто-то из поэтов продекламировал свой перевод пушкинской «Черной шали», и все стали просить прочесть стихотворение на языке оригинала.
Гляжу как безумный на черную шаль, И хладную душу терзает печаль.
«Вах-вах!» - восхищенно вздыхали в темноте, вслушиваясь в завораживающую магию строк.
Как передать жаркое вдохновенное ощущение духовной близости? Временами я просто забывал, что нахожусь в Индии. Мне казалось, что надо мной небо Ташкента, Душанбе или Самарканда. Я не раз потом ловил себя на таком смещении чувств. Чинары и пирамидальные тополя Кашмира властно напоминали мне кишлаки у подножий Памир-Алая, сринагарский базар переносил в шумную и веселую Бухару, напев струнных инструментов - рабаба или сара - воскрешал в памяти стены хивинского замка.
Несомненно, много общего есть в природе нашей Средней Азии и Кашмира, отделенных друг от друга лишь полоской Афганистана. Географическая, этническая и культурная близость накладываются друг на друга, поражая и радуя неожиданными совпадениями. Но едва ли надежда встретить привычное гонит человека за тридевять земель. Скорее напротив. Нам свойственно искать нечто особенное, в корне отличное от виденного у себя дома. Было бы ошибкой не различить за цветистой завесой разительных среднеазиатских аналогий подлинный облик Кашмира, проглядеть его тонкое своеобразие. Могольская культура, принесенная султаном Бабуром, легла здесь на тысячелетний культурный пласт, который дает знать о себе повсеместными проявлениями.
Оставив ботинки перед входом, я зашел в мечеть Шах-и-Хамадан, построенную в 1395 году из стволов деодара - гималайского кедра. Как и во всех молитвенных домах, посвященных аллаху, здесь был минбар, с которого мулла-проповедник выкликал слова салята, и пюпитр для Корана. Кыблу - восточную стену - украшал узкий серп выкованного из меди месяца. Выгнув спины, припадали лбом к молитвенным коврикам люди в чалмах. Одним словом, мечеть как мечеть. Не внутренность, а внешний вид здания вызвал мое любопытство. Основательность и прямота форм тибетской постройки сочетались тут с многоярусной, остроконечной кровлей, характерной для пагод. Более того, навершие мечети, заканчивающееся, как положено, полумесяцем, было сделано в виде сужающейся к небу зонтичной пирамиды, поразительно напоминавшей шпили буддийских ступ где-нибудь в Катманду или Бутане. Смешение культур, смешение религий, постоянная клокочущая диффузия - во все времена это было характерно для Гималаев. Летняя резиденция моголов тоже не могла избежать общей участи. Кашмир всегда легко заимствовал обычаи других народов, а мятежный каприз Акбара, тщетно мечтавшего о слиянии всех религий в одну, придал необходимую пластичность даже ортодоксальным основоположениям шариата.
Обойдя мечеть, я спустился по каменным ступеням к реке. Извивы Джелама терялись за арками мостов. В плавучих домах, причаленных к замшелым сваям, готовили еду. Дразняще пахло рисом, приправленным острым кари и маринованным горным луком.
На гранитной стене набережной я увидел абстрактную композицию из красных пятен и точек. Под ней тлели лампады. Абсолютно голый садху, закатив глаза, витал где-то в межзвездных пространствах. Здесь было святое место тантрийской секты. В каких-нибудь двух шагах от мечети.
Я вспомнил об этом примере терпимости и мирного «сосуществования», когда увидел воочию, какие следы может оставить религиозный фанатизм.
Мы с Кемму кейфовали на озере Дал, знакомясь с плавучими рынками цветов, овощей, фруктов, заплывая в очаровательные магазинчики, где радугой сверкали прославленные кашмирские ткани, громоздились всевозможные меха, переливались самоцветы. Там можно было приобрести резную мебель из благородной чинары, чеканную посуду, украшения из кости и двадцать сортов шотландского виски. На Джамму и Кашмир сухой закон не распространялся.
- Это не с огнепоклонниками связано? - спросил я, обратив внимание на шикару «Мазда». - Не с маздаками, идущими благим путем Ахурамазды?
- Не знаю, - пожал плечами Кемму. - Но в одно я верю абсолютно: каждый человек идет своим путем. Мы писатели и потому взяли шикару «Кашмирский писатель». А какой-нибудь парс возьмет «Мазду». И всем хорошо.
Подобные соответствия показались мне по-детски наивными, и я рассмеялся.
- Напрасно смеетесь, - обиделся Кемму. - Каждый находит лишь то, что желает найти.
Последняя сентенция понравилась мне несколько больше. Я согласно кивнул и повернулся к гребцу.
- Скажите, Касым-ака, почему вы так назвали свою лодку?
- Не я назвал, дорогой друг, отец назвал.
- А все-таки почему?
- Отец - ученый человек был. Касыды писал, рубайаты. Поэтов возил, мудрецов. Хорошо было. Мушаира на воде под круглой луной.
«Тепло, - сказал я сам себе. - Будем искать дальше».
- Видимо, он не был слишком богат?
- Отец? - Касым горько усмехнулся. - Поэт, если даже он и родится в богатой семье, скоро все пустит по ветру. Иначе какой же он поэт? Разве не так, достойнейший Кемму? «Писатель Кашмира» - это все, что осталось у отца после безумств молодости. Да будет к нему милосерден аллах, - опустив весло, он провел ладонями вдоль лица. - Каких людей она видела! - гребец любовно погладил сухое, нагретое солнцем дерево. - И ваши земляки тоже сиживали на этих скамьях, драгоценный наш гость, и вели с отцом умные речи, где что ни слово, то жемчужина. «Теплее», - подумал я.
- И много их было? - спросил.
- Много - не скажу, но гостили у нас мудрецы из далекого русского края. Один из них особенно запомнился отцу: величавый и статный, как древний пророк. Он рисовал наши горы на маленьких картонках, чтобы ничего не забыть. Отец, да пребудет он вечно в раю, возил русского господина вместе с его женой, прекрасной и гордой, как царица, по всем рукавам и каналам Джела-Ма. Потом они уехали на озеро Вулар.
«Горячо! Совсем горячо!! Жарко!!!»
- А что было дальше? - осторожно осведомился я, словно боялся спугнуть судьбу.
- Больше отец ничего не рассказывал.
- Он хоть узнал, как звали русского художника?
- Зачем гребцу знать имя гостя?
- Но ваш отец был поэтом, художником слова.
- А поэту зачем знать имя, если он всему, что видит, дает свои имена?
- Так-то оно так, - вздохнул я с сожалением. - Но было бы лучше, Касым-ака, если бы ваш праведный отец знал, кого довелось ему возить по протокам Джелама… Когда хоть это было? В каком году?
- Не могу сказать точно, драгоценный. Только мне помнится, что вскоре после этого наступило мое совершеннолетие.
- То есть вам исполнилось тринадцать лет?
- Так, великодушный. Прошел год, а может быть, два с того времени, и я стал полноправным мужчиной.
- А сколько вам сейчас?
- Без малого шестьдесят.
Путаясь от волнения в цифрах, я мысленно проделал необходимые вычисления и получил исходную дату: 1925 или 1926 год.
Так и есть. Это были они: Николай Константинович и Елена Ивановна Рерихи. В «Листах дневника» Сринагар помечен 1925 годом. Все совпадает. Вплоть до озера Вулар.
«На этом озере все привлекательно. Весь сияющий снегами Пир-Панджал на западе. Густые горы - на север и восток. Даль Сринагара - на юг».
Лаконизм фотографии и точность географического справочника. Но поэзия, но волшебство…
На следующее же утро я отправился на Вулар - самое большое из пресноводных озер Индии. Воздушные замки облаков рушились за острой каймой объятых пожарищем гор. Рулевое весло, словно плуг, вздымало желтовато-зеркальный отвал воды. И ветер нес душистую горечь с медовых высокогорных лугов. Мы обошли на челне все шикары, но никто не помнил, никто не слыхал о русском художнике, писавшем местные пейзажи пятьдесят лет назад. Они остались такими же, эти горы и воды эти, умеющие так светло и прозрачно грустить к вечеру.
Имя Рериха здесь, как и всюду в Индии, знали и чтили свято. Лишь очевидцев не нашлось. Да и то сказать: полсотни лет. К тому же я допустил очевидное преувеличение, сказав, что осмотрел все шикары. Конечно же не все. Разве можно за один день обойти такое озеро (26 на 8 км). Если и дожила до нашего времени лодка, на которой Рерих рисовал бушующую Валгаллу над Пирпанджалом, то кто мог помешать ей уйти в любую минуту в Джелам? Случай всегда случай. Судьба не любит слепо разбрасываться удачами. «Довольствуйся малым» - излюбленный ее девиз.