Энтони Троллоп – Смотритель. Барчестерские башни (страница 71)
– О да! – ответил Берти. – Почему бы на Венере не водиться разумным саламандрам? А если на Юпитере есть только рыбы, то кто мешает им быть умнее человека?
– Ну, это еще не похвала, – сказала Шарлотта. – Сама я разделяю мнение Уэвелла: человек не стоит того, чтобы повторять его в бесчисленных мирах. Возможно, на других звездах обитают души, но вряд ли они облечены в телесную оболочку. Ах, миссис Болд! Давайте наденем шляпки и прогуляемся по саду собора. Обсуждать подобные вопросы удобнее под сенью его башен, чем возле этого узкого окошка.
Миссис Болд ничего не имела против, и они стали собираться. Шарлотта, памятуя о том, что третий – лишний, решила, что ее сестра должна отпустить с ними мистера Слоупа.
– А вы, мистер Слоуп? – сказала она. – Вы, конечно, к нам присоединитесь? Мы вернемся через четверть часа, Маделина.
Маделина правильно истолковала ее взгляд, а так как ее развлечения во многом зависели от сестры, она сочла, что лучше будет подчиниться. Остаться одной, пока ее сверстники будут любоваться прелестью лунной ночи, было нелегко, но еще труднее было бы обходиться без той помощи, которую оказывала ей Шарлотта во всех ее романах и интригах. Взгляд Шарлотты сказал ей, что речь идет о благе семьи, и Маделина уступила.
Но мистеру Слоупу взгляд Шарлотты ничего подобного не сказал, a
– Я не покину вас в одиночестве.
– Ах, нет! – ответила она. – Идите… идите ради меня. Не думайте, что я так эгоистична. Я не люблю мешать. Вы поймете это, когда узнаете меня поближе. Прошу вас, идите с ними, мистер Слоуп, но, когда вернетесь, уделите мне пять минут.
Мистер Слоуп покорился и догнал остальных в прихожей. Он был бы даже рад этой прогулке, если бы ему удалось предложить руку миссис Болд. Но его судьба была предрешена: едва он подошел к ним, мисс Стэнхоуп взяла его под руку, а Берти пошел с Элинор, словно она была уже его собственностью.
Сначала они прогуливались возле собора, как и собирались, потом вышли на улицу через старинную арку под крохотной церковью Святого Катберта, прошли вдоль ограды епископского дворца и спустились к мосту у границы города, откуда открывается вид на сад Хайремской богадельни. Там шедшие впереди Шарлотта и мистер Слоуп остановились, поджидая вторую пару. Мистер Слоуп знал, что островерхие крыши и старинные кирпичные трубы, такие прелестные в лунном свете, принадлежат прежнему дому мистера Хардинга, и ни за что не остановился бы в подобном месте в подобном обществе, но мисс Стэнхоуп осталась глуха к его намекам.
– Это прелестный уголок, миссис Болд, – сказала Шарлотта. – Самый красивый в городе. Как мог ваш отец покинуть его!
Да, это был прелестный уголок, и в обманчивом свете луны он казался вдвое прелестнее, вдвое обширнее и вдвое живописнее, чем при нелицеприятном свете дня. Кто не знает, какую таинственность, какое загадочное изящество всегда придает луна старинным зданиям, окруженным деревьями, как Хайремская богадельня! В эту ночь прежний дом мистера Хардинга выглядел с моста очень красиво, и хотя Элинор давно уже не огорчалась, что ее отец уехал оттуда, теперь ей вдруг очень захотелось, чтобы он туда вернулся.
– Он ведь возвращается туда? – спросил Берти.
Элинор промолчала. Сколько таких вопросов остается без ответа, и никто этого не замечает! Но на этот раз наступила пауза, словно все ждали, что она скажет, а потом Шарлотта осведомилась:
– Но ведь мистер Хардинг возвращается в богадельню, не так ли?
– По-моему, еще ничто не решено, – ответила Элинор.
– Какие же тут могут быть сомнения? – спросил Берти. – Конечно, если ваш батюшка этого хочет. Кто другой может занять место смотрителя после того, что произошло?
Элинор тихо сказала своему спутнику, что не хочет сейчас обсуждать эту тему, и они пошли дальше. Шарлотта выразила желание поглядеть на башни собора с холма за рекой. Элинор, поднимаясь по склону, оперлась на руку Берти и вполголоса объяснила ему, что произошло между ее отцом и епископом.
– А он? – указал Берти на мистера Слоупа. – Какова тут его роль?
Элинор рассказала, как мистер Слоуп вначале пытался диктовать условия ее отцу, но потом изменил мнение и сделал все, что было в его силах, чтобы переубедить епископа.
– Но мой отец, – закончила она, – не доверяет ему. Все говорят, что он слишком высокомерен со здешним духовенством.
– Поверьте, – сказал Берти, – ваш отец прав. Этот человек, по-моему, и надменен, и двуличен.
Они поднялись на вершину холма и вернулись в город по тропинке, ведущей через поля к деревянному мостику (узкой доске с перилами из жердей) под стеной собора, противоположной той, от которой они начали свой путь. Таким образом, они обошли владения епископа, лежащие по берегам реки, собор и окрестные поля, и был уже двенадцатый час, когда они добрались до дома доктора Стэнхоупа.
– Как поздно! – сказала Элинор. – Удобно ли снова беспокоить вашу матушку в такой час?
– Ну, маму вы не обеспокоите, – засмеялась Шарлотта. – Она, конечно, давно легла. А Маделина никогда мне не простит, если вы не заглянете к ней. Берти, возьми у миссис Болд ее шляпку.
Они поднялись в гостиную, где синьора в одиночестве читала книгу. Вид у нее был чуть-чуть грустный, но ровно настолько, чтобы в сердце мистера Слоупа пробудился добавочный интерес; и вскоре этот счастливец был уже допущен на ее кушетку, и они повели шепотом оживленную беседу.
У синьоры был ее собственный шепот, совсем непохожий на шепот великих трагиков. Великий трагик шипит, притаив дыхание и производя невнятные звуки, однако его слышно в последних рядах галерки. Синьора не шипела, она произносила все слова ясным серебристым голосом, но их слышало только ухо, для которого они предназначались.
Шарлотта хлопотливо сновала по комнате, ничего, собственно, не делая, а потом сказала что-то о своей матери и ускользнула наверх. Таким образом, Элинор осталась на попечении Берти и даже не заметила, как пролетел час. Надо отдать Берти должное – он не мог бы лучше разыграть свои карты. Он не ухаживал за ней, не вздыхал, не делал томного вида, а развлекал ее дружески, но почтительно. И когда в час ночи он простился с Элинор у дверей ее дома, куда, между прочим, проводил ее вместе с взревновавшим мистером Слоупом, она подумала, что он очень приятный молодой человек и что такой приятной семьи, как Стэнхоупы, она до сих пор не встречала.
Глава XX. Мистер Эйрбин
Настала пора представить читателю преподобного Фрэнсиса Эйрбина, бывшего профессора поэзии в Оксфорде, а ныне священника прихода Святого Юолда в Барчестерской епархии. Ему суждено занять в этой книге видное место, а потому ее автор хотел бы по мере сил набросать для читателя его портрет.
К сожалению, еще не изобретена умственная дагеротипия или фотография, которая сводила бы человеческие характеры к письменному выражению и с непогрешимой точностью воплощала их в грамматические формы. Как часто романист – и историк, и биограф – чувствует, будто ему удалось запечатлеть на холсте своего воображения всю полноту личности какого-нибудь человека, но, когда он хватается за перо, чтобы увековечить этот портрет, нужные слова ускользают от него, смеются над ним, заводят его в тупик, и через десяток страниц он убеждается, что описание похоже на мысленный образ не больше, чем трактирная вывеска – на подлинного герцога Кембриджского.
И все же механическая точность, вероятно, удовлетворила бы читателя не больше, чем точная фотография удовлетворяет любящую мать, которая хочет иметь верное изображение своего обожаемого дитяти. Сходство полное, но скучное, мертвое и холодное. Как будто все точно и всякий легко узнает оригинал, но сам человек не будет гордиться таким своим изображением.
В науке нет царского пути и нет легкого способа постигнуть какое-либо искусство. Как бы ни старались фотографы, как бы ни улучшали свою и без того высокую сноровку, им не создать изображения человеческого лица, в котором говорила бы душа. Как бы биографы, романисты и прочая наша братия ни стонали под тяжестью невыносимого бремени, мы должны либо мужественно нести его, либо признать, что мы не годны для работы, за которую взялись. Нельзя писать хорошо, не трудясь.
О его занятиях и известности было сказано уже достаточно. Упоминалось и о том, что ему сорок лет и что он все еще холост. Он был младшим сыном небогатого помещика в северной Англии. Он учился в Винчестере, и его отец предназначал его для Нового колледжа; но мальчик был прилежен, только если предмет его интересовал, и в восемнадцать лет кончил школу с репутацией талантливого юноши, но без права на университетскую стипендию. Кроме вышеупомянутой репутации, он заслужил в школе лишь золотую медаль за английские стихи, давшую его друзьям основание утверждать, что он, несомненно, пополнит собой плеяду бессмертных английских бардов.
После Винчестера он поступил в Оксфорд, в Баллиол, но без стипендии. Там он пошел своим особым путем. Он сторонился веселых компаний, не устраивал пирушек, не держал лошадей, не занимался греблей, не участвовал в драках и был гордостью своего тьютора. То есть пока не осмотрелся. А тогда он повел жизнь, которая, хотя и делала ему не меньшую честь, едва ли была по вкусу его тьютору. Он вступил в дискуссионный клуб и скоро прославился своим насмешливым красноречием. Он всегда говорил серьезно, и в его серьезности всегда крылось лукавство. Ему было мало, что его идеи верны, силлогизмы неопровержимы, а принципы благородны. Он терпел жалкую неудачу и в собственных глазах, и в глазах своих поклонников, если ему не удавалось свести аргументы противника к абсурду и победить с помощью и логики, и остроумия. Но сказать, что он старался смешить своих слушателей, было бы несправедливо. Наоборот, ему претил такой вульгарный и ненужный способ одобрения. По его мнению, шутка, над которой смеются, ничего не стоила. Он умел без помощи слуха чувствовать, находит ли его остроумие достойную аудиторию, и видел по глазам сидящих в зале, понимают ли и ценят ли они его речь.