Энтони Троллоп – Смотритель. Барчестерские башни (страница 35)
– Мебель! – провозгласил доктор Грантли с издевкой.
– Полно, архидьякон, – сказала его жена, – об этом сейчас думать не стоит. Ты ведь и не ждал, что папа возьмет расходы на себя.
– Такое безрассудство вывело бы из себя Иова, – заявил архидьякон, стремительно расхаживая по комнате. – Твой отец – как дитя. Восемьсот фунтов в год! восемьсот восемьдесят с домом, и никаких забот. Самое место для него. И отказаться от всего, потому что какой-то мерзавец тиснул газетную статейку! Что ж, я выполнил свой долг. Коли он желает разорить собственную дочь, я ничего поделать не могу.
И архидьякон застыл у камина, глядя на свое отражение в тусклом зеркале над каминной полкой.
С минуту длилось молчание, затем смотритель, поняв, что продолжения не последует, зажег свечу и тихонько проговорил:
– Доброй ночи.
– Доброй ночи, папа, – ответила архидьяконша.
И смотритель вышел, но, закрывая за собой дверь, он услышал такое знакомое восклицание – более медленное, тихое, более грозное, чем обычно: «Боже великий!»
Глава XIX. Смотритель подает в отставку
Все трое встретились за завтраком – безрадостным и скудным, совсем не как в Пламстеде.
Было три очень тонких ломтика ветчины, каждый длиной в дюйм, под очень большой и старой посеребренной крышкой, четыре треугольных кусочка сухого поджаренного хлеба и четыре квадратных поджаренного хлеба с маслом, ненарезанный хлеб и кусок жидковатого на вид масла, а на буфете стояли остатки холодной бараньей лопатки. Архидьякон, впрочем, приехал сюда из своего дома не ради удовольствий и ничего не сказал о недостатке еды.
Сотрапезники были так же унылы, как яства; за все время они обменялись лишь несколькими словами. Архидьякон в зловещем молчании жевал поджаренный хлеб, перебирая свои горькие думы. Смотритель пытался заговорить с дочерью, а она пыталась ответить, но беседа не клеилась. Сейчас их не объединяло ни одно общее чувство. Смотритель думал лишь о том, как скорее добраться до Барчестера, и гадал, попросит ли архидьякон его подождать, а миссис Грантли готовилась к новому наступлению на отца, о котором они с мужем договорились во время утреннего совещания за кроватным пологом.
Когда официант, скрипя башмаками, унес последние чайные чашки, архидьякон встал и подошел к окну, как будто хотел полюбоваться видами. Комната выходила в узкую улочку, ведущую от собора Святого Павла к Патерностер-роу, и доктор Грантли терпеливо изучил все три вывески, которые отсюда можно было прочесть. Смотритель по-прежнему сидел за столом, разглядывая рисунок скатерти, а миссис Грантли перебралась на диван и начала вязать.
Через некоторое время смотритель вытащил из кармана «Бредшо» и углубился в расписание. Был барчестерский поезд в десять, на который он никак не успевал, поскольку стрелки уже приближались к десяти. Следующий отходил в три пополудни, последний, ночной почтовый, – в девять вечера. На трехчасовом смотритель попадал домой к чаю, что вполне его устраивало.
– Дорогая, – сказал он, – я думаю поехать трехчасовым поездом. Буду дома в половине девятого. В Лондоне мне больше делать нечего.
– Мы с архидьяконом возвращаемся завтра первым поездом, папа. Почему бы тебе не подождать и не поехать с нами?
– Элинор ждет меня сегодня, у меня много дел и…
– Много дел! – повторил архидьякон себе под нос, но смотритель его услышал.
– Тебе лучше подождать нас, папа.
– Спасибо, дорогая! Я все-таки поеду сегодня.
Самое ручное животное можно довести до того, что оно начнет огрызаться; вот и мистер Хардинг сейчас отстаивал свою независимость.
– Ты ведь не вернешься к трем? – спросила миссис Грантли мужа.
– Мне надо выйти в два, – сказал смотритель.
– Абсолютно исключено, – ответил архидьякон жене, по-прежнему изучая вывески. – Вряд ли я буду здесь раньше пяти.
Наступило новое долгое молчание. Мистер Хардинг продолжал смотреть в «Бредшо».
– Мне надо зайти к Коксу и Камминсу, – сказал наконец архидьякон.
– А, к Коксу и Камминсу, – повторил смотритель. Его ничуть не занимало, куда пойдет зять.
Фамилии Кокса и Камминса не пробудили у него интереса. Что ему Кокс и Камминс, если приговор по его делу уже вынесен в суде совести, вердикт, не подлежащий апелляции, утвержден, и никакие лондонские юристы не могут повлиять на исход. Архидьякон может ехать к Коксу и Камминсу и совещаться с ними до позднего вечера; это уже никак не затронет человека, который очень скоро снимет с себя звание смотрителя барчестерской богадельни.
Архидьякон надел клерикальную шляпу, новую и сияющую, натянул черные клерикальные перчатки: респектабельный, дородный и решительный священник англиканской церкви от макушек до пят.
– Увидимся в Барчестере послезавтра, – сказал он.
Смотритель согласился, что, наверное, увидятся.
– Я вынужден еще раз просить вас не предпринимать никаких серьезных шагов до встречи с моим отцом; если у вас нет никаких обязательств передо мной, – тут архидьякон глянул так, будто считает, что смотритель очень и очень многим ему обязан, – у вас есть обязательства перед ним.
И, не дожидаясь ответа, доктор Грантли отправился к господам Коксу и Камминсу.
Миссис Грантли дождалась, когда его шаги смолкнут в проулке, и приступила к своей задаче.
– Папа, – начала она, – это очень серьезный вопрос.
– Безусловно, – отвечал смотритель, берясь за колокольчик.
– Я понимаю, что тебе пришлось пережить, и очень сочувствую.
– Не сомневаюсь, милая, – сказал смотритель и попросил вошедшего слугу принести чернила, бумагу и перо.
– Ты будешь писать, папа?
– Да, милая. Я напишу епископу прошение об отставке.
– Умоляю тебя, отложи это до нашего возвращения… до встречи с епископом… милый папа! Ради меня, ради Элинор!
– Именно ради тебя и Элинор я это делаю. Надеюсь, по крайней мере, что мои дети никогда не будут стыдиться своего отца.
– О чем ты говоришь, папа, какой стыд? – Она замолчала, дожидаясь, пока медлительный слуга, скрипя башмаками, подойдет с бумагой и чернилами и снова выйдет. – Ты же знаешь, как все твои друзья смотрят на этот вопрос.
Смотритель положил лист на убогий гостиничный бювар и приготовился писать.
– Ты не откажешь мне в единственной просьбе, папа? – продолжала дочь. – Отложи письмо на два денька. Два дня ничего не решают.
– Дорогая, – в простоте сердечной отвечал он, – если я буду ждать до Барчестера, мне, возможно, сумеют помешать.
– Ты же не хочешь обидеть епископа?
– Боже упаси! Епископ не обидчив и очень хорошо меня знает, так что не примет мой поступок на свой счет.
– Но, папа…
– Сьюзен, – промолвил он, – мое решение окончательно. Мне очень печально действовать вопреки мнению таких людей, как сэр Абрахам Инцидент и архидьякон, но в этом вопросе я не могу принять ничьих советов, не могу изменить принятое решение.
– Но два дня, папа…
– Нет, не упрашивай. Ты можешь усугубить мои страдания, продолжая настаивать, но не можешь меня переубедить; мне будет легче, если ты оставишь этот разговор. – И он, обмакнув перо в чернильницу, остановил пристальный взгляд на листе бумаги.
В его голосе дочь уловила нотки, знакомые ей по тем временам, когда она безраздельно царила в отцовском доме. Бывало, что смотритель, при всей своей кротости, твердо на чем-то настаивал, и сейчас был именно такой случай. Она вновь взялась за вязание и довольно скоро вышла из комнаты.
Теперь смотритель мог приняться за письмо, и поскольку послание это много говорит о своем авторе, приведем его целиком. Официальное письмо, которое по прочтении показалось ему чересчур холодным, сопровождалось дружеской запиской; вот они оба.
Прошение об отставке было таким:
«Чептер кофехаус»,
Площадь собора Святого Павла,
Лондон,
Август 18…
Милорд епископ!
С величайшим огорчением вынужден вернуть в руки Вашего Преосвященства должность смотрителя барчестерской богадельни, любезно порученную Вами мне почти двенадцать лет назад.
Должность соборного регента, как известно Вашему Преосвященству, соединена с должностью смотрителя, то есть регентами долгие годы были смотрители богадельни, однако в совмещении этих должностей необходимости нет, и, если Вы, настоятель и собрание каноников не возражаете, я хотел бы сохранить за собой место регента. Доход от этой должности будет мне теперь необходим; скажу прямо, что без него мне трудно будет прожить, ибо не вижу причин этого стыдиться.
Ваше Преосвященство, как и всякий, с кем Вы сочтете нужным проконсультироваться, увидит, что моя отставка ни в коей мере не помешает другому человеку занять эту должность. Все, с кем я советовался, считают меня неправым; на этот шаг меня подвигло исключительно собственное внутреннее убеждение, и мне очень не хотелось бы своей отставкой бросить хоть малейшую тень на привилегию, любезно мне Вами предоставленную. Я, во всяком случае, на любого своего преемника буду смотреть как на человека, занимающего достойнейшую церковную должность, на которую Ваше назначение дает ему безусловное право.
Я не могу закончить это официальное письмо, не поблагодарив еще раз Ваше Преосвященство за всю Вашу великую доброту, с чем и остаюсь