Энтони Троллоп – Смотритель. Барчестерские башни (страница 108)

– Забудь об этом, деточка. Теперь мы будем знать тебя лучше.

– Ах, папа! И ты думал так! И ты меня подозревал!

– Я не понимаю, что ты называешь подозрениями, Элинор. Ведь в таком браке не было бы ничего постыдного, ничего дурного. Ничего, что могло бы заставить меня вмешаться как твоего отца. – И мистер Хардинг, желая оправдаться, уже начал было доказывать, что мистер Слоуп, несомненно, хороший человек и подходящий муж для молодой вдовы, но Элинор энергично его перебила:

– Нет, это было бы постыдно, это было бы дурно, это было бы гадко! Если бы я совершила подобную мерзость, все с полным правом отвернулись бы от меня. Фу… – И она содрогнулась при мысли о брачном факеле, который ее друзья с такой готовностью собирались зажечь для нее. – Доктор Грантли меня не удивил. И Сьюзен тоже. Но ты, папа, ты меня поразил. Как мог ты, ты этому поверить! – Представив себе отступничество отца, Элинор не сумела сдержать слез и вынуждена была закрыть лицо носовым платком.

Она выбрала для этого самое неподходящее место – они прогуливались по садовой дорожке, и вокруг было много людей. Бедный мистер Хардинг бормотал извинения, и Элинор, с трудом взяв себя в руки, спрятала носовой платок в карман. Она быстро простила отца и даже сумела разделить с ним радость, которую подарило ему ее признание. Для него было огромным облегчением узнать, что мистер Слоуп не станет его зятем, убедиться, что между ним и его дочерью, как и прежде, царит полная душевная гармония. Последние полтора месяца он был так несчастен из-за этого злодея мистера Слоупа! Он был так равнодушен к потере богадельни, так ликовал, вновь обретя дочь, которую считал потерянной для себя, что Элинор, хотя у нее были все основания сердиться, не могла не простить его.

– Милый папа, – сказала она, прильнув к нему. – Никогда больше ни в чем меня не подозревай, хорошо? Что бы я ни сделала, я предупрежу тебя заранее и обязательно посоветуюсь с тобой.

И мистер Хардинг обещал, и покаялся, и вновь обещал. И так, обещая и прощая, они вместе вернулись в гостиную.

Но что подразумевала Элинор, говоря, что предупредит отца заранее, что бы она ни сделала? Что она собиралась сделать?

Так закончился первый акт мелодрамы, которую Элинор суждено было сыграть в этот день в Уллаторне.

Глава XXXVII. Синьора Нерони, графиня Де Курси и миссис Прауди в Уллаторне

Тем временем прибыли новые гости. Когда Элинор вошла в гостиную, туда как раз вкатывали синьору. Из кареты ее перенесли в залу, где уложили на кушетку, на которой она с помощью брата, сестры, мистера Эйрбина и двух ливрейных лакеев и въехала в гостиную. Она выглядела наилучшим образом и казалась такой трогательно счастливой, такой грациозной и несчастной, такой красивой, такой жалкой и такой очаровательной, что невозможно было не порадоваться, что она тут.

Мисс Торн была непритворно ей рада. Синьора ведь считалась в некотором роде львицей, а мисс Торн, хотя и не была охотницей за львами, тем не менее любила видеть у себя интересных людей. Синьора же была интересна и, когда ее устраивали на кушетке в зале, успела шепнуть два-три нежных благодарных словечка на ухо мисс Торн, весьма ее растрогавших.

– Ах, мисс Торн! Где же мисс Торн? – воскликнула она, едва провожатые установили кушетку возле стеклянной двери, чтобы синьоре была видна лужайка. – О, как я благодарна вам за то, что вы позволили бедной больной приехать к вам! Но если бы знали, какое это для меня счастье, вы простили бы мне те хлопоты, которые я вам причиняю. – И она нежно сжала ручку старой девы.

– Мы в восторге, что видим вас у себя, – сказала мисс Торн. – Помилуйте, какие хлопоты? Вы оказали нам большую любезность, не правда ли, Уилфред?

– Величайшую любезность! – подтвердил мистер Торн с галантным поклоном, но несколько менее сердечно, чем сестра. Быть может, мистер Торн был более осведомлен о прошлом их гостьи и не успел еще подпасть под чары синьоры.

Однако матери последней из Неронов недолго пришлось пребывать в полном блеске и видеть возле своей кушетки сливки этого избранного общества – приехала графиня Де Курси, и слава ее померкла. Мисс Торн уже три часа ожидала графиню, а потому не сумела скрыть удовольствия, когда та наконец прибыла. Она и ее брат, разумеется, поспешили приветствовать титулованных аристократов, и с ними, увы, удалилось немало поклонников синьоры.

– О, мистер Торн! – сказала графиня, пока с нее совлекали меховые накидки и облекали ее в газовые шарфы. – Какие отвратительные у вас дороги! Просто ужасные.

Надо сказать, что мистер Торн был смотрителем дорог в округе, и он постарался защитить их от нападок.

– Нет-нет, ужасные! – сказала графиня, не слушая его. – Отвратительные, не правда ли, Маргаретта? Право, милая мисс Торн, мы выехали из замка Курси ровно в одиннадцать… было же только начало двенадцатого, не так ли, Джон? И…

– Вернее будет сказать – начало второго, – заметил Досточтимый Джон, отворачиваясь и разглядывая синьору в монокль.

Синьора вернула ему взгляд, как говорится, с придачей, и молодому аристократу пришлось отвести глаза и уронить монокль.

– Послушайте, Торн! – шепнул он. – Кто это, черт возьми, там на кушетке?

– Дочь доктора Стэнхоупа, – шепнул в ответ мистер Торн. – Синьора Нерони, как она себя называет.

– Фью-у-у! – присвистнул Досточтимый Джон. – Да не может быть! Я наслышался про эту лошадку всяких историй. Торн, вы должны меня непременно представить. Непременно!

Мистер Торн, будучи столпом благоприличия, не ощутил большой радости при мысли, что он принимает гостью, о которой Досточтимый Джон Де Курси наслышался всяких историй, но поделать он ничего не мог и только решил перед сном сообщить сестре кое-какие сведения о даме, которую она приняла с распростертыми объятиями. Наивность мисс Торн в ее годы была очаровательна, но наивность таит в себе опасности.

– Что бы Джон ни говорил, – продолжала графиня, оправдываясь перед мисс Торн, – а я уверена, что мы выехали из ворот замка еще до двенадцати, не так ли, Маргаретта?

– Право, не знаю, – сказала леди Маргаретта. – Я ведь совсем спала. Но одно несомненно: меня подняли с постели еще ночью и я одевалась до рассвета.

Умные люди, когда они не правы, всегда умеют оправдаться, обвинив тех, перед кем они провинились. Леди Де Курси была умной женщиной, а потому, опоздав на три часа и подведя мисс Торн, перешла в наступление и напала на дороги мистера Торна. Ее дочь, не менее умная, напала на ранний час, назначенный мисс Торн. Это искусство особенно ценится и культивируется людьми, умеющими жить. От него нет защиты. У кого хватит сил, опровергнув первоначальное обвинение, выдвигать затем контробвинение и отстаивать его? Жизнь слишком коротка для подобного труда. Человек правый бездумно полагается на свою правоту и не запасается оружием. Самая его сила оборачивается слабостью. Человек неправый знает, что ему потребуется оружие. Самая его слабость оборачивается силой. Первый никогда не готов к бою, второй всегда готов к нему. Вот потому-то в нашем мире человек неправый почти обязательно берет верх над человеком правым и обязательно его презирает.

Только идиот или ангел способен в сорок лет считаться с правами ближних. Многие же, подобно леди Маргаретте, успевают выучить этот урок еще в нежной юности. Но это, разумеется, зависит от школы, в которой они проходят обучение.

Бедная мисс Торн была совсем подавлена. Она прекрасно понимала, что с ней обошлись дурно, и все же начала извиняться перед леди Де Курси. Надо отдать справедливость ее сиятельству: она приняла эти извинения весьма благосклонно и уже готова была прошествовать со свитой своих дочерей на лужайку.

Две стеклянные двери гостиной были распахнуты перед графиней, но она заметила у третьей двери кушетку, на кушетке женщину, а вокруг женщины толпу. И ее сиятельство решила рассмотреть эту женщину. Близорукость – родовая черта Де Курси, и она передается в их семье из поколения в поколение по крайней мере уже тридцатый век. А потому леди Де Курси, которая, став Де Курси, приняла и все фамильные привычки, поднесла к глазу лорнет, чтобы рассмотреть синьору, и поплыла через толпу джентльменов у кушетки, слегка кивая тем, кого удостаивала чести своего знакомства.

Чтобы добраться до третьей двери, она должна была пройти совсем рядом с кушеткой и, проходя, уставилась сквозь лорнет на неизвестную женщину. Неизвестная женщина, в свою очередь, уставилась на графиню. С тех пор как на ней почила благодать графского титула, графиня успела привыкнуть, что все глаза, кроме королевских, герцогских и маркизских, опускаются под ее взглядом, а потому она замедлила шаг, подняла брови и уставилась еще более пристально. Но она имела дело с противником, не почитавшим графинь. На земле не было мужчины или женщины, способных смутить Маделину Нерони. Она открывала свои огромные, ясные, блестящие глаза все шире и шире, пока, казалось, не превратилась в одни глаза. Она глядела снизу вверх на лицо сиятельной дамы безмятежно, словно извлекая из этого большое удовольствие. Она не призвала на помощь своей наглости лорнет, но он ей и не был нужен. Еле заметная язвительная улыбка играла в уголках ее рта, и ноздри чуть раздулись, точно в предвкушении победы. И она восторжествовала. У графини Де Курси, несмотря на ее тридцать веков, и на замок Де Курси, и на то, что лорд Де Курси был великим конюшим и начальником над всеми пони принца Уэльского, не было ни малейшего шанса. Сначала задрожало оправленное в золоте стеклышко в руке графини, затем задрожала рука, затем стеклышко упало, голова графини вздернулась, и ноги графини унесли ее на лужайку. Однако она успела услышать голос синьоры, которая спрашивала: