Энтони Троллоп – Марион Фай (страница 39)

Едва Крокер убрался, как Гэмпстед, действительно, возвратился. Разговор, конечно, сейчас же коснулся здоровы отца.

— Он скорей огорчен, чем болен, — сказал Гэмпстед.

— Из-за меня? — спросила она.

— Нет, не непосредственно.

— Что это значит?

— Не ты его огорчаешь, а то, что другие говорят о тебе.

— Мама?

— Да, и мистер Гринвуд.

— Разве он вмешивается?

— Боюсь, что да; через милэди, которая ежедневно сообщает отцу все, что говорит глупый старик. Леди Кинсбёри крайне неблагоразумна и несносна. Я всегда находил ее глупой, но теперь не могу не сознавать, что она поступает очень дурно. Она всячески раздражает его.

— Это очень нехорошо.

— Нехорошо. Он может выгнать мистера Гринвуда из дома, если он станет невыносим, но жену свою он выгнать не может.

— Не мог ли бы он приехать сюда?

— Боюсь, что нет… без нее. Она забрала в свою глупую голову, что мы с тобой позорим семью. Что до меня, она, кажется, думает, что я лишаю ее родных детей их прав. Я готов все сделать для них, даже для нее, чтоб ее успокоит, но она решилась видеть в нас врагов. Отец говорит, что это сведет его в могилу.

— Бедный папа!

— Мы можем убежать, он — нет. Мне стало очень досадно и на милэди, и на Гринвуда, я им обоим довольно откровенно высказал свое мнение. Мне остается утешительное сознание, что в этом доме у меня два жестоких врага.

— Могут они повредить тебе?

— Ничуть, разве в том отношении, что научат мальчуганов видеть во мне врага.

Только после обеда леди Франсес рассказала брату о Крокере.

— Подумай, что я должна была почувствовать, когда мне доложили, что почтамтский клерк желает меня видеть.

— И вошел этот негодяй? — спросил Гэмпстед.

— Ты действительно его знаешь?

— Еще бы. Разве ты его не помнишь в замке Готбей?

— Ничуть. Но он сказал мне, что был там.

— Он ни на минуту не отставал от меня. Он положительно заставил меня уехать, потому что следовал за мной за охоте, как тень. Он так тяжко оскорбил меня, что мне пришлось убежать от него. Что ему от меня надо?

— Чтоб ты заступился за него перед Джорджем Роденом.

— Он — ужасный человек. Ни к чему не ведет просить его держаться подальше, он окончательно не понимает, что ему говорят. Я уверен, что он вышел отсюда с убеждением, что нашел в тебе искреннего друга.

XXIV. Красноречие мистрисс Роден

Целое воскресенье Гэмпстед провел в волнении, нигде не находя себе места. Одно время он думал, что это самый удобный день для поездки в Галловэй. Он наверное застанет мистрисс Роден дома после службы, а если сумеет завести дело достаточно далеко, то может также повидать и Захарию Фай. Но по зрелом обсуждении ему показалось, что воскресенье день для этого неподходящий. Джордж будет дома и будет страшно мешать. Сам квакер будет помехой, так как Гэмпстеду необходимо было сначала переговорить с Марион. А потому он был вынужден отложить свое намерение. Понедельник также был неудобен, так как он был уже достаточно знаком с обычаями Парадиз-Роу, и знал, что в этот день там будет непременно мистрисс Винсент. Целью его было, если все пойдет хорошо, сначала повидать мистрисс Роден на несколько минут, а затем провести как можно больше времени с Марион Фай. В силу этих соображений он выбрал вторник, и сделав все распоряжения насчет лошадей, грума и пр., отправился в понедельник в Лейтон, где, в виде утешения, проохотился целый день на оленей.

Когда он возвратился, сестра очень серьезно заговорила с ним о собственных делах.

— Неправда ли, Джон, что это почти глупо, что мистер Роден не бывает здесь?

— Совсем не глупо, по моим понятиям.

— Целый свет знает, что мы жених и невеста. Даже слуги об этом слышали.

— Что ж из этого?

— Если все знают, то какая же цель разлучать вас? Мама, конечно, сказала сестре, а лэди Персифлаж всюду разблаговестила. Дочь ее выходит за герцога и она вдвойне торжествует, рассказывая всем, но я выхожу только за почтамтского клерка. Я нисколько не сетую на нее за это. Но так как они так много об этом толковали, они обязана по крайней мере предоставить мне моего почтамтского клерка.

— На это я ничего не имею сказать, ни в том, ни в другом смысле, — сказал Гэмпстед. — Я ничего не говорю, по крайней мере теперь.

— Что ты этим хочешь сказать, Джон?

— Видя, как тяжело тебе живется в Траффорде, я всячески старался увезти тебя. Но я мог привезти тебя сюда только под непременным условием, что ты не будешь видеться с Джорджем Роденом, пока живешь у меня. Если ты можешь получить согласие отца на свидание с ним, тогда эта часть условия перестанет существовать.

— Не думаю, чтобы я что-нибудь обещала.

— Я так понимаю.

— Я ничего не говорила папа на этот счет, — не помню, чтоб я что-нибудь обещала тебе. Я даже уверена, что нет.

— Я за тебя обещал. — На это она промолчала.

— Ты намерена пригласить его сюда?

— Конечно нет, но если б он пришел, как могу я не принять его?

— Не думаю, чтоб он приехал без приглашения, — сказал Гэмпстед. — На этом разговор и кончился.

На следующий день, в два часа, лорд Гэмпстед отправился в Галловей. Экипаж свой и слугу он оставил в таверне и пошел по улице, делая вид, будто не замечает, что за ним следят из соседних домов.

Мистрисс Роден была дома и, конечно, приняла его с самой любезной улыбкой; но сердце ее замерло при виде его.

— Очень мило, что заехали, — сказала она. — Джордж говорил мне, что вы ездили в поместье после того как мы имели удовольствие обедать у вас.

— Да, отец был нездоров, мне пришлось провести у него несколько дней, иначе я был бы здесь раньше. Все вы вернулись домой совершенно благополучно?

— О, да.

— Мисс Фай не простудилась?

— Нисколько; хотя я боюсь, что она не крепкого здоровья.

— Надеюсь, она не больна?

— Нет. Но она живет здесь очень тихо, и я сомневаюсь, чтоб волнения, сопряженные с выездами, были ей полезны.

— В Гендон-Голле, мне кажется, не было нечего волнующего, — сказал он, смеясь.

— Не для вас, но, может быть, для нее. Для Марион Фай было событием обедать у вас. Вам трудно себе представить, как сильно все новое может действовать на такую натуру, как натура этой девушки. Я почти сожалела, лорд Гэмпстед, что согласилась привезти ее к вам.

— Говорила она вам что-нибудь?

— Нет, говорить ей было нечего. Вы не должны думать, что случилось что-нибудь дурное.

— Но что могло случиться дурного? — спросил он.

— Конечно ничего, — сказала мистрисс Роден, — только ли такой натуры, как у нее, всякое впечатление вредно.

— Этому я поверить не в силах, — сказал он после паузы. — От времени до времени, в жизни каждого из нас должны встречаться минуты возбуждения, волнения, которые не могут быть безусловно вредны. Что сказала бы Марион, если б я сказал ей, что люблю ее?

— Надеюсь, вы этого не сделаете, милорд.

— Почему? Какое право имеете вы на это надеяться? Если я люблю ее, разве мне не следует сказать ей об этом?

— Но вам не следует любить ее.

— Ну, мистрисс Роден, я позволяю себе заявить, что вы окончательно ошибаетесь и говорите, не взвесив достаточно своих слов.