Энтони Троллоп – Финеас Финн (страница 19)

– Подумать только – ты зовешь меня жестокой, Лора! Я была бы счастлива стать сестрой тебе, дочерью твоему отцу. И другом Чилтерну. Я и так ему друг. Меня не отвратили от него никакие сплетни, и мне случалось защищать его до хрипоты. Но идти за него замуж я боюсь: риск слишком велик. Что, если не я спасу его, а он утащит меня в пучину?

– Этого не может быть!

– Разве? А мне кажется, очень даже может. Когда я была ребенком, мне всегда говорили вести себя хорошо. Но, сдается мне, для ребенка это необязательно – как и для мужчины. Пусть делают, что заблагорассудится: потом их можно наставить на путь истинный. Пускай падают: можно помочь им встать на ноги. Зато женщина должна вести себя хорошо постоянно, а это очень трудно, особенно когда рядом с ней дракон, который постоянно толкает ее не туда.

– Я хочу забрать тебя от дракона.

– Да, и передать грифону.

– Вайолет, ты совсем не знаешь Освальда. Он не грифон.

– Это не в упрек ему. Пусть будет любой другой дикий зверь, если хочешь. Я лишь хочу сказать, что он зверь, опасный и дикий. Не сомневаюсь, он благороден. Назовем его львом, если тебе так больше нравится. Но даже и благородный лев – это риск.

– Конечно, риск. Любой мужчина – это риск, кроме разве зануд, о которых ты говорила. Он прежде играл.

– Говорят, и сейчас играет.

– Куда меньше. И бросит вовсе, если ты будешь настаивать.

– О нем говорят и другое, Лора.

– Да. У него бывали периоды порочной жизни, и они едва не погубили его. Это похоже на приступы болезни.

– Но эти «приступы» так опасны! Разве он не в долгах?

– Да, но долги не слишком велики. Каждый шиллинг будет выплачен, каждый шиллинг! Учти, в этом я ручаюсь, а мне известны все его обстоятельства. Он никогда не лжет и рассказал мне все. Отец не может лишить его ни акра наследства, но даже если бы и мог, никогда бы этого не сделал.

– Я спрашивала не потому. Я говорила лишь, что такие привычки опасны. Приступ расточительства может доставить большие неприятности. И потом…

– Что же?

– Уж не знаю, к чему я перечисляю грехи твоего брата.

– Ты хочешь сказать, что он пьет?

– Не я. Так говорят люди. Так говорит дракон. Она редко бывает права – надеюсь, заблуждается и в этом.

– Заблуждаются те, кто называет это пристрастием.

– Тоже «приступы»?

– Не смейся надо мной, Вайолет, когда я заступаюсь за него, иначе я обижусь.

– Но, видишь ли, если я стану его женой, это… весьма важно.

– Тем не менее не стоит меня вышучивать.

– Милая Лора, ты знаешь, что я не вышучиваю тебя. Ты поступаешь прекрасно. Будь у меня брат, я сражалась бы за него точно так же.

– Вот потому-то я и хочу, чтобы ты вышла за Освальда: я знаю, ты будешь за него сражаться. Неправда, что он пьяница. Присмотрись: его рука так же тверда, как твоя. Загляни в его глаза. Разве ты увидишь в них приметы пьянства? Он был пьян, быть может, раз или два в жизни, но наделал ужасных вещей.

– Что, если он сделает ужасное со мной?

– Ты не найдешь человека с таким добрым сердцем и такой благородной душой. Я совершенно уверена, что, женись он завтра, он отряхнул бы с себя пороки, как лохмотья.

– Ты не станешь спорить, Лора, что идти за него замуж несколько рискованно.

– Конечно, рискованно. Но ведь этот риск существует всегда?

– Многие сказали бы, что здесь риск двойной, – промолвила Вайолет.

Тут отворилась дверь, и в комнату вошел тот, о ком они говорили.

Глава 11

Лорд Чилтерн

Читатель уже знает, что лорд Чилтерн был рыжим и краснолицым, и эта особенность его наружности, без сомнения, бросалась в глаза первой. Она же придавала ему вид довольно дикий, который при знакомстве часто пугал мужчин, но не оказывал того же действия на женщин: те, как правило, умеют смотреть глубже, чем дает себе труд сильный пол. Рыжей у лорда Чилтерна была и аккуратно подстриженная, без единого завитка, бородка, и волосы – очень яркие и тоже подстриженные коротко, багровым отливал цвет лица. Тем не менее он был весьма недурен собой: с правильными чертами, невысокий, но крепко сбитый, с легким прищуром, придававшим ему – возможно, неоправданно – решительный вид. Все соглашались, что он неглуп; в ранней молодости он имел репутацию серьезного юноши, склонного к наукам. Когда ему было двадцать три, завсегдатаи ипподрома предсказывали, что он сколотит на скачках состояние: он был проницателен, прекрасно разбирался в лошадях и обладал отличной памятью. К двадцати пяти он промотал собственные деньги, выжал из отца суммы боˊльшие, чем тот осмеливался называть вслух, и влез в долги по уши. Однако в одном или двух достопамятных случаях он пожертвовал своими интересами, чтобы не нарушить принятого на ипподроме кодекса чести, и о нем отзывались – на вкус говорящего – либо как об очень порядочном, либо как о чрезвычайно благородном человеке. В последнее время ходили слухи, будто он больше не выставляет лошадей на скачки, в чем многие сомневались, утверждая, будто он скрывается под именем мистера Макнаба, мистера Пардо или мистера Чикервика. На самом деле в описываемый момент ни одной лошади на ипподроме у лорда Чилтерна и правда не было.

Все, однако, знали, что он пьет. В Оксфорде он во хмелю схватил за горло констебля и едва не придушил его, за что и был исключен. Далее буйный нрав навлек на него крупные неприятности в Париже; дело дошло до суда, и газеты в обеих столицах опубликовали все позорные подробности вместе с именем виновника. Затем он подрался с каким-то проходимцем в Ньюмаркете – да так, что убил его голыми руками. В последнем случае удалось доказать, что лорд Чилтерн не выпил перед тем ни капли и зачинщиком не являлся – напротив, напали на него. После длительного расследования он был полностью оправдан и вышел из этой переделки с честью. По крайней мере, мог бы выйти, если бы не шедшая о нем дурная слава. Все мы знаем, что человеку с добрым именем простят и кражу коня, в то время как человека с худым приговорят и за взгляд через забор. Нашлось немало тех, кто якобы знал доподлинно: мол, в тот раз в Ньюмаркете лорд Чилтерн был в припадке белой горячки. Наихудшим последствием скандала стал полный разрыв отношений с отцом. Лорд Брентфорд отказывался верить, что в этот раз непутевый отпрыск был скорее жертвой, чем преступником. «У других людей сыновья так себя не ведут», – заявил он, когда леди Лора попыталась вступиться. Она так и не смогла убедить отца поговорить с сыном, но добилась, по крайней мере, чтобы того не выгоняли из дома. Он мог по-прежнему обедать с родителем за одним столом, если бы пожелал. Такого желания у лорда Чилтерна не возникало, однако он продолжал жить на Портман-сквер и, встречая графа в коридоре или на лестнице, просто раскланивался. Тот кланялся в ответ и проходил мимо – с видом самым несчастным и, без сомнения, чувствуя себя под стать. Взрослый сын – утешение отцу, если они добрые друзья; если же нет – он нечто противоположное. В этом доме сын был для отца занозой в боку.

– Что он делает, когда мы уезжаем из Лондона? – спросил как-то лорд Брентфорд у дочери.

– Остается здесь, папаˊ.

– Он по-прежнему ездит на охоту?

– Да, ездит. Снимает комнату в какой-то гостинице – кажется, в Нортгемптоншире. Туда ходят поезда. Но по большей части он в Лондоне.

– Чтоб такой жизнью жил мой сын! – воскликнул граф. – Конечно, ни один приличный человек его у себя не примет.

На это леди Лора не нашла что ответить: лорд Чилтерн вовсе не стремился бывать в домах у тех, кого граф называл приличными людьми.

…Генерала Эффингема, который был отцом Вайолет, и лорда Брентфорда связывала самая искренняя и крепкая дружба. В молодости они служили в одном полку и на всю жизнь остались близки. Когда единственный сын генерала в семнадцать лет погиб в очередной войне с маори в Новой Зеландии, оба оплакивали его целый месяц. В то время лорд Чилтерн еще подавал надежды, и каждый из отцов невольно сравнивал свою судьбу с чужой. Генерал Эффингем прожил достаточно долго и слышал, как граф сетует, что другу повезло больше. Теперь генерала уже не было в живых. После него осталась лишь Вайолет, дочь от второй жены, урожденной мисс Пламмер из семьи торговца с большим состоянием, чья сестра вышла замуж за лорда Болдока. Так Вайолет попала под опеку к родственникам матери, а не к друзьям отца. Но, как читатель уже успел понять, у нее были свои идеи о том, как вырваться из этого плена.

До злосчастного происшествия в Ньюмаркете и окончательной ссоры между отцом и сыном лорд Брентфорд, говоря с дочерью, дважды упомянул – лишь упомянул – мисс Эффингем в связи с лордом Чилтерном.

– Если он думает на ней жениться, буду рад обсудить с ним детали. Можешь ему так и передать, – было сказано в первый раз.

Граф тогда решил, что парижский инцидент искуплен и должен быть предан забвению.

– Она слишком хороша для него. Но пусть все ей расскажет, если будет делать предложение, – таковы были его слова во второй раз, после оплаты счетов лорда Чилтерна в Донкастере, где находился ипподром, общей суммой в двенадцать тысяч фунтов.

Убеждая отца заплатить, леди Лора очень красноречиво описывала некий честный – или, скажем, благородный – поступок брата, который стал причиной текущих денежных затруднений. С тех пор граф отказывался вникать в матримониальные планы сына и, когда леди Лора вновь заговорила о возможном браке как о спасении, велел ей умолкнуть. «Ты что же, хочешь погубить это бедное дитя?» – сказал он тогда.