Энтони Троллоп – Барсетширские хроники: Оллингтонский Малый дом (страница 2)
Дом окружен подстриженным садом, не очень большим, но примечательным своей чрезвычайной аккуратностью, с широкими гравийными дорожками; одна из них, идущая вдоль фасада, заслуживает названия террасы. Впрочем, фасад отстоит от нее достаточно далеко, так что к парадному входу может подъехать карета. Оллингтонские Дейлы всегда были садоводами, так что сад, возможно, славился больше всех их прочих владений. Однако этим претензии на великолепие и ограничиваются. Пастбища вокруг дома – просто милые лужайки, перемежаемые лесом. В Оллингтоне нет парка с оленями; Оллингтонский лес, хоть и знаменит на всю округу, не составляет с домом единого целого. Он лежит в стороне, в целой миле за домом, что, впрочем, не уменьшает его ценности как места для сохранения лис.
Если бы оллингтонские сквайры когда-нибудь задумывались о сельской роскоши, они нашли бы, что дом стоит слишком близко к дороге. Впрочем, со времени строительства древних усадеб наши представления о сельской роскоши, полагаю, значительно изменились. В те давние времена джентльмен возводил свой дом поближе к деревне, беря ее таким образом под свою защиту и покровительство, а также, возможно, заботясь о радостях соседского общения для себя и родных. Сейчас достойным признается лишь одиночество посреди обширного парка. Ни одно крестьянское жилище не должно оскорблять взгляд, разве что это декоративный домик садовника. Деревню, если от нее нельзя избавиться совсем, должны скрывать деревья. Звук церковных колоколов нежелателен, а дорога, по которой свободно разъезжает грубое простонародье, пусть располагается в отдалении. Когда какой-то оллингтонский Дейл строил себе дом, он думал иначе. Вот церковь, вот деревня – и он, довольный таким соседством, обосновался поближе к своему Богу и своим арендаторам.
По пути из Гестуика в деревню вы увидите церковь по левую руку; дом с дороги не разглядеть, но, если пройти в церковную калитку, до которой от дороги не больше двухсот ярдов, вам откроется фасад Большого дома. Лучший вид, наверное, с кладбища. От церкви идет аллея к воротам в имение мистера Дейла. Сторожки здесь нет, и ворота обычно стоят нараспашку. Собственно, они отворены почти всегда, если их не закрывают из-за пасущегося рядом скота. Есть и другие ворота, с выгона в сад перед домом, и еще одни ярдах в тридцати дальше, через которые можно попасть на ферму. Возможно, недостаток Оллингтона – что ферма расположена очень близко к дому. Однако конюшни, сенники, грязные телеги и медлительный домашний скот скрывает ряд каштанов, и в первые майские дни, когда они в полном цвету, никакие деревья Англии не затмят их красотой. Если бы оллингтонскому Дейлу – нынешнему или любому из прежних – сказали, что его дому недостает леса, он бы с возмущенной гордостью указал на каштаны.
О церкви я расскажу как можно короче. Она из тех, каких в Англии, наверное, тысячи, и все их очень трудно поддерживать в порядке – низкая, невместительная, часто сыроватая, но притом странно живописная и архитектурно гармоничная. Она построена в форме сильно сжатого с боков креста, с отделенной алтарной частью, приземистой башенкой и крытым свинцом колоколообразным шпилем несуразных пропорций. Кто не знает низкую паперть, вертикальное готическое окно и благородную серую колокольню таких церквей? Внутри было пыльно, тесно заставлено уродливыми скамьями с высокими спинками; хоры в конце, где сидели дети и двое престарелых музыкантов дули в свои фаготы, покосились и выглядели так, будто вот-вот рухнут. Кафедра едва не упиралась в потолок, а когда священник стоял за пюпитром для чтения, свисающая бахрома постоянно лезла ему в лицо. Чтец располагался под ним на небольшом возвышении, и в целом все было устроено не лучшим, на мой взгляд, образом. Тем не менее здание выглядело церковью, чего я не сказал бы о многих сооружениях, возведенных во славу Божью на моем веку. Оно выглядело церковью в том числе и потому, что между скамьями посетитель шел по бронзовым табличкам, отмечающим места упокоения усопших Дейлов.
Между церковью и деревней стоял дом викария, а его сад тянулся от кладбища до деревенских задворок. Дом этот, заново выстроенный тридцать лет назад, большой и удобный, делал честь богатому колледжу, отправлявшему в Оллингтон своих питомцев. Несомненно, мы за время пребывания в Оллингтоне будем время от времени заглядывать в жилище священника, но я не вижу нужды расписывать его подробно.
За аллеей к дому священника, церкви и усадьбе дорога ныряет к протекающей через деревню речушке. На спуске вы видите справа гостиницу «Красный лев» и больше ни одного заметного здания. Ниже, у речушки, стоит почта, которую держит, разумеется, самая сварливая старуха в округе. Дорога пересекает речку по узкому пешеходному мостику, но прежде, чем по нему пройти, вы увидите поперечную улочку, уходящую влево, в ту же сторону, куда вела аллея к дому. Здесь, где поперечная улочка взбирается на холм, стоят лучшие дома в деревне. На ней живут булочник и очень респектабельная женщина, миссис Фруммадж, торгующая лентами, игрушками, мылом, соломенными шляпками и еще множеством всякой всячины. Тут же вы найдете аптекаря, которого уважение этого и соседнего приходов возвело в докторское достоинство. Дальше в самом маленьком, но самом очаровательном домике, какой можно вообразить, живет миссис Хирн, вдова прежнего викария, и, увы, надо признать, что отношения со сквайром у нее совсем не такие добрососедские, как следовало бы. За скромной обителью вдовы Оллингтон-стрит, как называется дорога на этом отрезке, резко сворачивает к церкви, а на повороте стоит миленькая железная ограда с воротцами. Из них крытый переход ведет к парадной двери расположенного дальше дома. Здесь, в конце главы, я скажу лишь, что это оллингтонский Малый дом. Тут, как я уже упомянул, Оллингтон-стрит поворачивает к церкви и заканчивается белыми воротами на кладбище.
О Большом оллингтонском доме, сквайре и деревне я рассказал все, что следовало. О Малом доме поговорю отдельно в следующей главе.
Глава II. Две жемчужины Оллингтона
– Мистер Кросби – обыкновенный клерк.
Такое ехидное замечание отпустила мисс Лилиан Дейл в разговоре со своей сестрой Изабеллой, и касалось оно джентльмена, с которым на этих страницах мы будем встречаться часто. Я не говорю, что мистер Кросби будет нашим героем, учитывая, что эта роль в драме распределена между несколькими участниками. Какие ни на есть героические свойства будут в значительной степени разбавлены и в очень скромных количествах поделены между двумя-тремя или даже четырьмя молодыми людьми, ни одному из которых не достанется привилегия совершить особые подвиги.
– Не знаю, что для тебя «обыкновенный клерк», Лили. Мистер Фанфарон – обыкновенный барристер, а мистер Бойс – обыкновенный священник.
Мистер Бойс был оллингтонским викарием, а мистер Фанфарон, юрист, приезжал в Оллингтон во время последней судебной сессии.
– Ты с тем же успехом можешь сказать, что лорд Де Гест – обыкновенный граф, – продолжала Белл.
– Так и есть – он обыкновенный граф. Делай он что-нибудь, помимо откармливания бычков, я бы так о нем не говорила. Ты хочешь знать, что такое «обыкновенный клерк»? Это значит, что он мелкий государственный служащий, и тем не менее мистер Кросби задается.
– По-моему, мистер Кросби совсем не то же, что Джон Имс, – сказала Белл. Судя по тону, она не склонна была преуменьшать значение мистера Кросби.
Джон Имс, молодой человек из Гестуика, два года назад получил место в ведомстве подоходного налога с жалованьем восемьдесят фунтов в год.
– То есть Джонни Имс обыкновенный клерк, а мистер Кросби… в конце концов, Белл, кто такой мистер Кросби, если не обыкновенный клерк? Да, он старше Джона Имса, дольше служит и, наверное, получает больше восьмидесяти фунтов в год.
– Мистер Кросби не посвящал меня в такие тонкости. Я знаю, что он в генеральном комитете и, насколько я понимаю, чуть ли не всем там командует. Бернард говорил, у него шесть или семь молодых людей в подчинении… но, разумеется, я не знаю, что он делает на службе.
– Я тебе скажу, Белл, кто такой мистер Кросби. Он – светский лев.
И Лилиан Дейл не ошиблась. Мистер Кросби был светским львом.
Тут мне, наверное, следует объяснить, кто такой Бернард и кто такой мистер Кросби. Капитан Бернард Дейл, офицер Инженерного корпуса, приходился девушкам двоюродным братом, а сквайру – племянником и наследником. Его отец, полковник Дейл, и мать, леди Фанни Дейл, по-прежнему жили в Торки – праздная, болезненная чета, практически умершая для всего мира, за исключением карточных столов Торки. Полковник был тот самый, что сделал себе имя в Девятнадцатом драгунском полку. Этого он достиг, бежав с нищей дочерью обедневшего графа, лорда Де Геста. Других поводов отличиться ему не выпало, и он мало-помалу терял уважение света, завоеванное побегом с леди Фанни; теперь, в пору очков и домашних туфель, они с леди Фанни были известны лишь завсегдатаям торкийских карточных столов. Его старший брат был по-прежнему крепок, совершал променад в башмаках на толстой подошве и часто ездил в седле, однако полковник, которого не связывало с жизнью ничего, кроме титула жены, до срока впал в некое подобие летаргии. Бернард Дейл был единственным сыном полковника и леди Фанни. Из их дочерей некоторые умерли, некоторые вышли замуж, а одна по-прежнему жила с ними меж карточных столов. Бернард в последнее время виделся с родителями не чаще, чем требовали сыновний долг и пятая заповедь. Он тоже делал себя имя, получив офицерский чин в инженерных войсках, где все знали его как графского племянника и человека, которому завещано имение, дающее три тысячи годовых. Говоря, что Бернард Дейл этим пользовался, я вовсе его не осуждаю. Быть наследником хорошего имения – преимущество столь явное (далеко не только в финансовом смысле), что никто от него не отказывается и не ждет такого от других. Деньги в кармане или в будущем придают осанке и голосу уверенность, очень помогающую в жизни – если человек пользуется ими, но не злоупотребляет. И Бернард Дейл нечасто упоминал своего дядю-графа. Он сознавал это родство и знал, что другим оно известно. Без этого его не приняли бы в «Бофорт» или в самый аристократический из маленьких клубов, «Себрайтс». Когда речь заходила о благородной крови, он умел, не хвастаясь предками, говорить как тот, чье высокое рождение всем известно. Так он использовал свое преимущество, не злоупотребляя им. В избранной сфере жизни Бернард Дейл был столь же удачлив. Усердием, умом – не великим, но цепким – он с некоторой помощью покровителей успешно продвигался по службе и достиг того, что о нем заговорили как о даровитом малом. Среди научных экспериментаторов его считали человеком, который сам пушку или противопушечную броню не изобретет, но разбирается в пушках и честно испытает ту или иную броню, а если и не честно (ибо такого рода люди редко за что-нибудь берутся без предвзятого мнения), то по крайней мере так, что испытания будут выглядеть честными и всех удовлетворят. Таким образом, капитан Дейл служил по большей части на родине, в Лондоне; его не отправляли строить казармы в Новой Шотландии или прокладывать дороги в Пенджабе.