Энтони Троллоп – Барсетширские хроники: Фрамлейский приход (страница 9)

Однако он не радовался. На следующее утро надо было писать жене, и он уже видел печальное лицо Фанни при вести, что ее муж едет к герцогу Омниуму. И ведь придется просить у нее денег, а их в доме мало. А леди Лофтон? Писать ей или нет? В любом случае это будет объявлением войны. И разве он не всем обязан леди Лофтон? Так что, несмотря на свой триумф, Марк укладывался в постель в невеселом настроении.

На следующий день, в пятницу, он так и не взялся за неприятную обязанность, сочтя, что это можно сделать и в субботу утром, а в субботу утром, перед отъездом в Барчестер, все-таки написал. Вот его письмо:

Чолдикотс… ноября 185*

Душа моя!

Ты удивишься, когда я расскажу, как весело мы проводим время и какие еще развлечения для нас припасены. Эйрбины, как ты и предполагала, не приехали, но приехали Прауди – тоже как ты и предполагала. Ты всегда угадываешь правильно. А как тебе такая новость – в субботу я буду ночевать во дворце? Ты знаешь, в этот день в Барчестере будет лекция. Так вот, конечно, мы все должны туда поехать, потому что читает ее Гарольд Смит, один из здешних гостей. А теперь оказалось, что мы не можем вернуться в тот же день, поскольку не будет луны, а миссис Епископ не желает, чтобы я марал священническое платье о гостиницу, – очень любезно с ее стороны, не правда ли?

Однако у меня есть для тебя еще более поразительная новость. На следующей неделе в Гатерумском замке дают большой прием, и меня уговорили принять приглашение, которое герцог отправил мне персонально. Я сперва отказался, но все удивлялись моему отказу и выспрашивали мои резоны. Задумавшись, я понял, что не могу привести никаких резонов. Епископ едет и нашел очень странным, что не еду я, хотя меня пригласили. Я знаю, что подумает моя дорогая, как она будет недовольна, но должен отложить свою защиту до возвращения из замка людоеда – если, конечно, я вернусь оттуда живым. Но, кроме шуток, Фанни, я думаю, ошибкой было бы не поехать после того, как столько об этом говорилось. Все сочли бы, что я беру на себя право судить герцога. Вряд ли в епархии найдется хоть один священник моложе пятидесяти лет, который в подобных обстоятельствах отверг бы приглашение – если только это не Кроули, который в своем рвении считает почти греховным выйти за пределы собственного прихода. Я должен буду провести в Гатерумском замке воскресенье – мы приезжаем туда только в пятницу. Джонсу я написал. Я могу оставить ему свои обязанности, так как он хочет поехать на Рождество в Уэльс. Мои странствия к тому времени закончатся, и я смогу отпустить его хоть на два месяца. Надеюсь, ты в воскресенье, кроме своих, возьмешь и мои классы, только попроси, чтобы камин разожгли как следует. А если для тебя это слишком много, то пусть мальчиков возьмет миссис Подженс. Я даже думаю, так будет лучше.

Конечно, ты расскажешь ее милости, куда я еду. Скажи ей, что епископ, как и некое другое известное лицо, все же не так черен, как его малюют. Впрочем, леди Лофтон никогда его не полюбит. Объясни ей, что визит к герцогу стал для меня почти вопросом долга. Я не нашел способа отказаться, не обращая все в дело партийной розни. Сказали бы, что мне нельзя ехать к герцогу Омниуму, поскольку я из прихода леди Лофтон, а такого я допускать не хотел.

Я подсчитал, что до отъезда отсюда мне понадобится еще немного денег – фунтов пять-десять. Скажем, десять. Если у тебя нет столько свободных, возьми у Дэвиса. Он мне должен больше, куда больше.

Господь да благословит и да защитит тебя, мой ангел. Поцелуй от меня моих милых деток и передай им мои благословения.

Всегда твой,

И, закончив, приписал на отдельном листке, которым обернул плотно исписанную страничку: «Постарайся сообщить это во Фрамли-Корт как сможешь мягче». Каким бы смелым и убедительным ни было письмо Марка, все его сомнения, слабости и страхи выразились в этом постскриптуме.

Глава V. Amantium irae amoris integratio

А теперь, если читатель позволит, я вместе с почтальоном последую за письмом во Фрамли, хоть и не той же кружной дорогой, ибо оно отправилось в Барчестер ночной почтовой каретой из Курси, которая по пути заезжает в Уффлей и Чолдикотс и поспевает в Барчестер как раз к лондонскому почтовому поезду. Этим-то поездом оно и поехало в направлении столицы, но только до Барсетского узла, а здесь повернуло назад и по главной ветке добралось до Сильвербриджа, где часов в шесть-семь утра его забрал фрамлейский почтальон и доставил в дом викария как раз к тому времени, когда миссис Робартс заканчивала читать молитвы своим четырем слугам. Вернее, такой была бы его обычная судьба. Однако так вышло, что до Сильвербриджа оно добралось только в воскресенье и пролежало там до понедельника, поскольку по воскресеньям фрамлейскую почту не забирали. И опять-таки, когда дождливым утром понедельника его принесли в дом викария, миссис Робартс там не было. Как мы знаем, она гостила во Фрамли-Корте.

– Ух, ну и погодка! – заметил продрогший почтальон, вручая письмо и газету. (Викарий был человек светский и выписывал «Юпитер».)

– Садись, Робин, погрейся, – сказала кухарка Джемайма, придвигая табурет поближе к жаркому кухонному огню.

– Ох уж и не знаю. Даже у зеленых изгородей есть глаза, и, если я остановлюсь хоть ягодку сорвать, они донесут на меня в Сильвербридж.

– Здесь нету изгородей, и ягодам сейчас не время, так что садись и грейся. А уж это, поди, куда лучше ягод. – И она протянула ему чашку горячего чаю и намасленный кусок поджаренного хлеба.

Робин взял чай, положил вымокшую шляпу на пол и поблагодарил кухарку Джемайму.

– Ох уж и не знаю, стоит ли, – сказал он, – да только там льет ливмя.

Кто из нас, о читатель, устоял бы перед подобным искушением?

Такой кружной путь проделало письмо Марка, но, поскольку оно покинуло Чолдикотс вечером в субботу и добралось до миссис Робартс на следующее утро (или добралось бы, не будь следующий день воскресеньем), а все его путешествия пришлись на ночное время, маршрут нельзя назвать неудачным. Мы, впрочем, отправимся более короткой дорогой. В то дождливое утро Робин, как всегда, побывал сперва на почте во Фрамли, затем у черного входа господской усадьбы, так что кухарка Джемайма не могла вернуть ему письмо для передачи хозяйке: почтальона ждали в следующей деревушке.

– Чего ты не оставил его мистеру Эпплджону в усадьбе? – спросила кухарка. (Мистер Эпплджон был дворецкий, принимавший пакет с почтой.) – Знал ведь, что наша хозяйка там.

Робин (не забывая отпивать чай и откусывать хлеб) объяснил, что по закону обязан принести письмо точно по указанному адресу, где бы ни находился адресат; он изложил закон очень доходчиво, с пространными цитатами. Впрочем, слушателей это не убедило, и горничная обозвала Робина болваном. Ему еще много попреков пришлось бы выслушать, не возьми садовник его сторону.

– Женщины ничего не смыслят, – объявил садовник. – Дай мне письмо, я снесу в усадьбу. Это почерк хозяина.

И почтальон Робин ушел в одну сторону, а садовник – в другую. Он никогда не упускал случая побывать в господском саду, даже и в такой дождливый день.

Письмо от мужа принесли миссис Робартс в гостиную, где та сидела у камина с леди Мередит. Почту, доставленную утром во Фрамли-Корт, обсудили за завтраком, но с тех пор прошел почти час, и сейчас леди Лофтон, по обыкновению, была у себя в комнате, отвечала на письма и занималась делами: она всегда сама вела счета и в делах разбиралась не хуже Гарольда Смита. В то утро она тоже получила письмо, сильно ее огорчившее. Что именно стало причиной огорчения, ни миссис Робартс, ни леди Мередит не знали, однако ее милость нахмурилась, молча бросила неприятное письмо в рабочую корзинку и вышла из комнаты сразу после завтрака.

– Что-то нехорошее случилось, – заметил сэр Джордж.

– Маменька очень изводится из-за денежных дел Людвига, – сказала леди Мередит.

Людвигом звали лорда Лофтона. Людвиг Лофтон, барон Лофтон из Лофтона в графстве Оксфордшир.

– И все же я не думаю, что Лофтон так уж запутался, – произнес сэр Джордж, выходя из комнаты. – Что ж, Юсти, отложим отъезд до завтра, но тогда уж, пожалуйста, поедем первым же поездом.

Леди Мередит согласилась ехать первым же поездом, и они перешли в гостиную; здесь миссис Робартс и получила свое письмо. Прочтя его, Фанни не сразу поверила, что ее муж, приходский священник Фрамли и друг семьи леди Лофтон, отправляется гостить к герцогу Омниуму. Во Фрамли-Корте царило убеждение, что все, связанное с герцогом Омниумом, тлетворно и пагубно. Он был виг, холостяк, картежник, человек безнравственный во всех отношениях, безбожник, совратитель юношества, заклятый враг молодых жен, пожиратель чужих имений, в чьем обществе матери страшились за сыновей, сестры – за братьев; хуже того, отцы дрожали за дочерей, а братья – за сестер. Дистанция между окружением герцога Омниума и окружением леди Лофтон была огромна и не должна была сокращаться.

Не следует забывать, что миссис Робартс свято верила во все эти ужасы. Неужто ее муж и впрямь вселится в чертоги Аполлиона, укроется под крылами Люцифера? Лицо ее опечалилось, и она еще раз очень медленно прочитала письмо, включая и красноречивый постскриптум.

– Ах, Юстина! – выговорила она наконец.