Энтони Троллоп – Барсетширские хроники: Доктор Торн (страница 11)

– Я знаю, что когда-то он играл, – с видом умудренным и довольно-таки подозрительным проговорила леди Де Курси. У нее, безусловно, было достаточно причин личного характера порицать эту пагубную склонность. – Когда-то играл, а ведь стоит только начать, и окончательно от этой вредной привычки уже не излечишься.

– Что ж, если и так, мне о том ничего неизвестно, – ответила леди Арабелла.

– Но куда-то же деньги уходят, дорогая моя. А чем он отговаривается, когда вы сообщаете ему о своих нуждах – самых что ни на есть обычных повседневных надобностях, к которым вы привычны с детства?

– Ничем не отговаривается; иногда сетует, что семья такая большая.

– Чушь! Девочки ничего не стоят, а из мальчиков у вас один только Фрэнк, да и тот пока обходится недорого. Может, сквайр откладывает деньги, чтобы выкупить обратно Боксоллский холм?

– Нет-нет, – запротестовала леди Арабелла. – Ничего он не откладывает, не откладывал и не будет, хотя со мной так прижимист. Он и в самом деле крайне стеснен в средствах, я точно знаю.

– Тогда куда же деваются деньги? – вопросила графиня Де Курси, буравя золовку суровым взглядом.

– Одному Господу ведомо! Между прочим, Августа выходит замуж. И мне, конечно, несколько сотен фунтов не помешали бы. Слышали бы вы, как он стенал, когда я у него их попросила! Одному Господу ведомо, куда деньги уходят! – И оскорбленная в лучших чувствах жена утерла горестную слезинку парадным батистовым платочком. – На мою долю достаются все страдания и лишения жены бедняка и никакого утешения. Муж мне не доверяет, ничего мне не рассказывает, никогда не говорит со мною о делах. Если он с кем и откровенничает, то лишь с этим кошмарным доктором.

– Как, с доктором Торном?

А надо сказать, что графиня Де Курси ненавидела доктора Торна лютой ненавистью.

– Да, с ним. Сдается мне, Розина, этот доктор Торн знает все и вечно лезет со своими советами. Я почти уверена, что во всех несчастьях бедняги Грешема именно он и повинен; готова поклясться, так оно и есть.

– Очень странно! Мистер Грешем, при всех своих недостатках, джентльмен; как он может обсуждать свои дела с жалким аптекаришкой, у меня просто в голове не укладывается. Лорд Де Курси не всегда обходится со мною так, как должно, увы, – и леди Де Курси перебрала в мыслях обиды куда более серьезного свойства, нежели выпали на долю ее золовки, – но уж такого в замке Де Курси не водилось. Амблби ведь в курсе происходящего, правда?

– Амблби не знает и половины того, что знает доктор, – вздохнула леди Арабелла.

Графиня удрученно покачала головой; самая мысль о том, чтобы мистер Грешем, почтенный сельский сквайр, выбрал в конфиданты сельского врача, оказалась слишком сильным потрясением для ее нервов, и какое-то время она вынужденно сидела молча, приходя в себя.

– Во всяком случае, Арабелла, не подлежит сомнению одно, – промолвила графиня, как только успокоилась достаточно, чтобы снова раздавать советы приличествующе непререкаемым тоном. – Одно, во всяком случае, не подлежит сомнению: если мистер Грешем настолько стеснен в средствах, как вы говорите, Фрэнк просто обязан жениться на деньгах. Таков его непреложный долг. Наследник четырнадцати тысяч в год может позволить себе искать в невесте знатности, как поступил мистер Грешем, дорогая моя, – (следует понимать, что это не было комплиментом, ведь леди Арабелла всегда считала себя красавицей), – или красоты, как некоторые мужчины, – продолжала графиня, думая о выборе, когда-то сделанном нынешним графом Де Курси, – но Фрэнк обязан жениться на деньгах. Надеюсь, он поймет это вовремя; внушите ему эту истину прежде, чем он наделает глупостей. Когда молодой человек все понимает и знает, что от него требуется в создавшихся обстоятельствах, он легко свыкается с необходимостью. Надеюсь, Фрэнк сознает, что выбора у него нет. В его положении он обязан жениться на деньгах.

Но увы, увы! Фрэнк Грешем уже успел наделать глупостей!

– Что ж, малыш, от всего сердца тебя поздравляю! – воскликнул Досточтимый Джон, хлопнув кузена по спине. Перед обедом молодые люди решили заглянуть на конный двор полюбоваться на щенка сеттера самых что ни на есть чистых кровей, присланного Фрэнку в подарок на день рождения. – Хотел бы я быть старшим сыном, ну да не всем так везет!

– Кто не предпочел бы родиться скорее младшим сыном графа, нежели старшим сыном простого сквайра? – промолвил Фрэнк, пытаясь ответить любезностью на любезность кузена.

– Я бы не предпочел, – заверил Досточтимый Джон. – Какие у меня шансы? Порлок здоров как конь, а следующим идет Джордж. Да и папаша протянет еще лет двадцать. – И молодой человек вздохнул, понимая, как мало надежды на то, что его ближайшие и дражайшие услужливо преставятся и освободят ему дорогу к желанной графской короне и состоянию. – А вот ты в своей добыче уверен, и, поскольку братьев у тебя нет, полагаю, сквайр позволит тебе делать что хочешь. Он, кстати, и не так крепок, как мой почтенный родитель, хоть и помоложе будет.

Фрэнк никогда еще не смотрел в таком свете на свою счастливую будущность и был так наивен и зелен, что не пришел в восторг от подобных перспектив. Однако ж его всегда учили смотреть на кузенов Де Курси снизу вверх как на образец для подражания, так что обиды он не выказал, но перевел разговор на другую тему.

– Джон, а ты в этом сезоне в Барсетшире охотиться думаешь? Надеюсь, что так; я-то собираюсь.

– Даже и не знаю. Тут и разогнаться-то негде: кругом либо пашни, либо леса. Я скорее подумываю съездить в Лестершир, когда сезон охоты на куропаток закончится. А у тебя что за лошади, Фрэнк?

– О, я возьму двух, – слегка покраснев, отвечал Фрэнк, – ну, то есть кобылу, на которой я уже два года езжу, и еще сегодня утром мне отец коня подарил.

– Как! Только двух? А кобыла-то – в сущности, пони!

– Она пятнадцать ладоней в холке, – обиженно возразил Фрэнк.

– Ну, Фрэнк, я бы такого не потерпел, – заявил Досточтимый Джон. – Как, появиться перед всем графством с одним невыезженным конем и с пони, а ведь ты наследник Грешемсбери!

– К ноябрю он будет выезжен так, что в Барсетшире любое препятствие возьмет, – заявил Фрэнк. – Питер говорит, – (Питер был грешемсберийским конюхом), – он задние ноги здорово подбирает.

– Но как, черт возьми, можно охотиться с одним конем, или с двумя, если на то пошло, раз уж ты твердо намерен считать старушку-пони охотничьей кобылой? Заруби себе на носу, мальчик мой: если ты такое стерпишь, выходит, из тебя веревки вить можно; если не хочешь ходить на помочах всю свою жизнь, пора бы о себе заявить. Вон молодой Бейкер – Гарри Бейкер, ты его знаешь, – ему двадцать один в прошлом году исполнилось, и у него роскошная конюшня, просто залюбуешься – четыре гунтера и верховая. А ведь у старика Бейкера доход четыре тысячи в год, не больше.

Кузен сказал правду; и Фрэнк Грешем, который еще утром так радовался отцовскому подарку, теперь почувствовал себя обделенным. Доход мистера Бейкера действительно составлял только четыре тысячи в год, но при этом Гарри Бейкер был единственным ребенком, семья Бейкеров не владела огромной усадьбой, содержание которой обходится недешево, Бейкер-старший никому не задолжал ни шиллинга, и, конечно же, с его стороны было куда как неумно потворствовать сущему мальчишке, которому вздумалось подражать причудам богачей. Однако на краткое мгновение Фрэнку Грешему и впрямь показалось, что, учитывая его обстоятельства, с ним обходятся несправедливо.

– Возьми дело в свои руки, Фрэнк, – наставлял Досточтимый Джон, видя, какое впечатление произвели его слова. – Разумеется, твой папаша отлично понимает, что такая конюшня – это курам на смех. Господи милосердный! Я слыхал, когда он женился на моей тетке – а он тогда был немногим старше тебя, – во всем графстве не нашлось бы лошадей лучше, чем у него, а в парламент он прошел еще до того, как ему исполнилось двадцать три.

– Ну так его отец умер, когда сам он был совсем юн, – возразил Фрэнк.

– Да, знаю, но такая удача выпадает не всякому…

Молодой Фрэнк не просто зарумянился – он побагровел от гнева. Когда кузен объяснял ему, как важно держать больше двух лошадей для собственного пользования, он готов был прислушаться, но когда тот же наставник заговорил о возможной смерти отца как о большой удаче, Фрэнк преисполнился такого негодования, что пропустить эти слова мимо ушей уже не мог. Что? Вот как он, значит, должен думать об отце, чье лицо, обычно такое хмурое, всегда озарялось радостью при виде своего мальчика? Фрэнк достаточно внимательно наблюдал за отцом, чтобы это подметить; он знал, что отец души в нем не чает; у него были причины догадываться, что у отца большие неприятности и что тот изо всех сил пытается не вспоминать о них, когда сын рядом. Юноша любил отца искренней, преданной, глубокой любовью, любил проводить с ним время, гордился его доверием. Мог ли он спокойно слушать, когда кузен заговорил о возможной смерти отца как о большой удаче?

– Я бы не назвал это удачей, Джон. Я бы назвал это величайшим несчастьем.

Как же трудно молодому человеку назидательно излагать принципы нравственности или даже просто выражать самые обычные добрые чувства, не выставляя себя смешным и не скатываясь в ложный пафос!