Энтони Райан – Пария (страница 65)

Обычно в начале большинства прошений прихожане просто бубнили эти слова по привычке, но здесь же они взвивались пылким согласием. Когда я впервые присутствовал на одной из таких проповедей, то решил, что подобный энтузиазм происходит из-за наличия сержанта Суэйна и других набожных ветеранов. Но сейчас уже знал, что это рвение искреннее и усиливается с каждой ночью.

Ещё обычно старший священник открывал прошение пассажем из Свитков мучеников. И чем ленивее священник, тем более длинная выбиралась цитата, поскольку так им не приходилось прикладывать усилий и сочинять оригинальную интерпретацию для просвещения паствы. А вот Эвадина редко цитировала свитки, и только чтобы проиллюстрировать свою мысль. От начала до конца каждый урок принадлежал только ей, и ни разу я не слышал, чтобы она повторила какую-либо проповедь.

– Недавно, – начала она голосом сильным, но не резким, – я слышала, как некоторые из вас обращались ко мне как «помазанная». Вынуждена просить вас прекратить это. Не только из скромности, но просто потому, что это неправда. Поймите, друзья мои, я не помазана благодатью Серафилей, а про́клята.

Она помедлила, пока волна удивления прокатилась по публике, а потом подняла руку:

– К счастью, не Малицитами, или – в её голосе промелькнула насмешливость, – каким-нибудь каэритским фигляром, размахивающим побрякушками. Нет… – Её силуэт вдруг замер, и, хотя лицо оставалось в тени, мне и всем остальным показалось, что она смотрит прямо в глаза. – Моё проклятие исходит от Серафилей, ибо в мои глаза они решили послать своё виде́ние, виде́ние, какого я не пожелала бы и самой злейшей, самой порочной душе на этой земле. Серафили показали мне Бич. Не тот, что уже случился, не то великое бедствие, которое уничтожило империи и чуть не стёрло всю нашу расу с лица этого мира. Нет, они показали мне будущий Бич, Второй Бич, о котором предупреждают Свитки мучеников Стеваноса, Атиля и Херсефоны. Грядущее великое возвышение Малицитов, для предотвращения которого и был сформирован наш возлюбленный Ковенант.

Друзья, я не стану рассказывать вам всего, что видела, ибо не хочу тревожить кошмарами ваши сны. Но знайте: я видела разрушение. Я видела насилие. Я видела муки и пытки, которые не представить человеческому разуму. Когда будете завтра маршировать, взгляните на красоту природы. Смотрите на простые чудеса деревьев, травы, рек и неба. А потом представьте себе всё это искорёженным, сгнившим, разорванным и расколотым. Представьте, что небо стало тёмно-алым. Каждая травинка обратилась в пепел, а от всех лесов осталась лишь почерневшая мешанина. Узрите, что все реки и моря переполняет яд и кровь убитых. И узрите Малицитов.

Она замолчала, опустив голову, и коснулась лба рукой, а паства ожидала в отчаянном предвкушении.

– Нелегко… – сказала Эвадина и закашлялась оттого, что перехватило горло, – … нелегко смотреть на Малицитов в истинном облике, когда отброшены все их маски и обманы. Взгляд на них – всё равно что взгляд на ненависть во плоти. А ещё их голод, друзья мои. Их голод до нашей плоти и наших душ. Наша боль – их хлеб насущный. Однажды они уже пировали, и теперь жаждут попировать снова… позволите ли вы им?

– Нет! – сначала это не был даже крик, а всего лишь немедленный, инстинктивный ответ, но не менее яростный от недостатка громкости. И, разумеется, им всё не кончилось. – НЕТ! – Люди вскакивали на ноги, негодующие хаотичные крики звучали всё громче и быстро перерастали в скандирование. – НЕТ! НЕТ! НЕТ! – Все воздевали кулаки и размахивали оружием. Я видел, как Брюер и Эйн тоже вскочили – он потрясал кулаком, а она прыгала, и её лицо осветилось радостным самозабвением.

Всё прекратилось мгновенно, как только Эвадина подняла руку. Приглушённая тишина охватила собравшихся, готовых ловить каждое её слово. Если бы эту проповедь читал восходящий Гилберт, то он бы захотел довести их исступление до высшей точки, быть может парой афоризмов, украденных из завещания Сильды. Но я знал, что это стало бы ошибкой. Уже скоро этим людям придётся сражаться. Повергать их в дикое исступление прямо сейчас означало бы воспламенять их дух слишком рано. Это был лишь первый уголёк в костре, который должен будет разгореться добела, едва начнётся битва. Я ещё не решил, восхищаться манипуляцией этого представления, или же осуждать её, хотя и подозревал, что леди Эвадина возможно, не осознавала своих собственных расчётов. Она верила, и в этом я не сомневался, а верующий в погоне за своей верой оправдает что угодно.

Итак, вместо того, чтобы и дальше рассказывать о своём виде́нии, Эвадина всего лишь произнесла слова, означавшие конец проповеди:

– Так пойдёте ли вы дальше, да наполнят Серафили ваши сердца своею благодатью, и да направят ваши стопы мученики своим примером?

И снова ответ прозвучал мгновенно, все приглушённо выкрикнули:

– Пойдём. – Я чувствовал их жажду, но ещё и согласие, растущее от осознания того, что следующим вечером им выдадут очередную порцию этого вызывающего привыкание эликсира.

Мы с Торией подошли к Брюеру с Эйн и влились в безмятежную процессию молчаливых по большей части солдат, возвращавшихся в свои палатки. Тория, к её чести, умудрилась хранить молчание, пока толпа не рассосалась, и только потом прошептала мне:

– Говорю тебе, она ебанутая.

Я оглянулся на костёр, всё ещё полыхавший за тёмными углами окружающих палаток. Как и Тория, я за всё это время не открывал рта: не кричал исступлённо и не размахивал кулаками. Но всё-таки, хоть мне и пришлось сопротивляться этому осознанию, я знал, что слова Эвадины пронзили доспехи, защищавшие моё сердце. Она пока ещё не обратила меня, нет. Но неотразимое красноречие из уст прекрасной женщины – само по себе сильная штука.

– Да, – сказал я. – Она действительно безумна.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

К моему огорчению, на марше к месту сбора не произошло никаких событий, которые могли бы, к нашему счастью, отвлечь внимание. Рота всё более стройно топала по дороге, и её не беспокоили ни разведчики Самозванца, ни любезные разбойники. Путешествие оказалось утомительным во многих смыслах. Мы просыпались с первым светом, завтракали кашей, и где-то час тренировались под критическим взором клинка-просящей Офилы. Потом наступала восхитительная перспектива восьмичасовой дороги, где просящие на каждом шагу нас запугивали, поскольку уже не терпели нестройных рядов и беспорядочного движения. Вечерами мы разбивали лагерь, ели простую, но, по общему признанию, обильную пищу, а потом снова занимались муштрой до самой проповеди капитана.

И хотя по-прежнему не было никаких стриктур, заставлявших там присутствовать, но все солдаты собирались послушать урок, если можно было назвать это уроками. Дни шли за днями, и проповеди всё больше напоминали мне, как я в детстве наблюдал за работой кузнеца. Каждое слово, сказанное Эвадиной, оказывалось точно направленным ударом молота, превращавшим эту кучку бывших разбойников и злодеев в истинные мечи Ковенанта.

Мы с Торией приходили вместе со всеми остальными, поскольку иначе привлекли бы к себе внимание. Каждый раз, слушая речь Эвадины, я чувствовал очередной небольшой прокол моей защиты, хотя до сих пор не кричал и не размахивал руками вместе со всеми. В этой женщине таилась опасность, искушение, которому нужно было противиться, так же как однажды мне пришлось отдаться учению Сильды. Эвадина не учила – она вдохновляла. Перед окончанием каждого прошения она задавала вопрос, всякий раз разный, но всегда ведущий нас к конечной цели.

– Самозванец забивает ложью головы своих последователей, – сказала она тем последним вечером на дороге. – Он претендует на королевскую кровь, которой в нём нет. Подогревает грабежами их жадность. Потакает изнасилованиями их похоть. Он – слуга Малицитов. Вот что было мне явлено. Позвольте ли вы этой твари совершать свои мерзости? Позволите ли вы ему открыть врата Второго Бича?

Гул «НЕТ!» перекрывался хором «НИКОГДА!». Вся рота уже вскочила на ноги, поднятая растущим жаром голоса Эвадины. Я увидел на многих лицах истинную ярость и преданность в широко раскрытых влажных глазах. Эйн прыгала от восторга, слёзы лились по её смеющемуся лицу, а Брюер дрожал от благоговейной ярости.

Почувствовав, что уже очень скоро паства превратится в безрассудную толпу, я коснулся руки Тории, и мы попятились назад. Предстоящее насилие сотрясало воздух, словно колючее напряжение перед раскатом грома, и мне в этом участвовать не хотелось. Но Эвадина снова успокоила их, всего лишь подняв руку.

– Завтра мы соединимся с королевским войском, – сказала она тихим и настойчивым голосом, который было отлично слышно в бездыханной тишине. – Потом будет битва. Знайте, что я очень горжусь вами. Знайте, что в вас я вижу больше истинной преданности, чем видела за всю свою жизнь. Знайте, что я люблю вас. Мы поговорим снова перед битвой. А теперь, друзья мои, ступайте и отдохните.

Однако отдохнуть той ночью мне не удалось. Брюер храпел, Тория ворочалась, Эйн свернулась клубочком и довольно дремала, а я глядел на плотную ткань крыши нашей палатки. Проповедь громко звучала в моих мыслях, но ещё громче там звучали слова из последней части завещания Сильды, слова, которыми я не стал делиться с восходящим Гилбертом.