Энтони Райан – Пария (страница 34)

Прошло ещё три дня, прежде чем нам выпал шанс, явившийся в форме непрошенного подарка, от которого всё же в моей груди пышным цветом распустилась признательность.

– Он мёртв. – Тория несколько раз ткнула ногой тугое пузо Спящего Борова, вызвав самый вонючий и долгий пердёж из всех, что до сих пор исходил из этой в остальном недвижимой туши. Мы проснулись, дрожа от росы, и обнаружили, что от мясистого лица нашего спутника не поднимаются, как обычно, струйки пара. И его гороподобный живот не поднимался и не опускался. А его кожа определённо приняла трупный вид – стала бледной и пронизанной венами на оконечностях, и тёмной от застоявшейся крови около дна телеги. Впрочем, я повидал людей в подобном состоянии, которые настороженно вскакивали, когда рядом уже начинали копать им могилу.

Я натянул свои цепи, чтобы поближе взглянуть на лицо Борова – его губы обмякли и отогнулись от зубов в посмертной ухмылке, и я испытал облегчение от осознания того, что он больше никогда не сядет. Если бы голод и холод не разжигали мой отчаяние, то я наверняка уделил больше внимания смерти Райта и тому, что это говорило о нашем пленителе. Впрочем, необходимость убрать труп Борова из телеги предоставляла возможность, от которой я не собирался отказываться.

– Он мёртв! – громко повторил я заявление Тории в сторону широкой спины цепаря. Он продолжал напевать, даже не обернувшись, и телега катилась дальше.

– Эй! – я так громко перекрикивал его гул его пения, что заболело ещё не зажившее горло. – Этот хуй мёртв! Слышишь? Ты не можешь оставить нас здесь с мертвецом!

Эти слова вызвали смех у наших сопровождающих, которые ехали ближе, поскольку дорога в болотистой местности сузилась.

– По крайней мере, еды у вас теперь навалом! – крикнул один из них в ответ. Он был самым старым, и потому самым измученным из них. Набухшие вены и желтоватый цвет угловатого лица говорили о пристрастии к выпивке. По большей части солдаты равнодушно смотрели на нас с Торией, если не считать редких презрительных взглядов, но этому нравилось нападать на нас с потугами на остроумие, особенно по ночам после того, как по кругу прошлась бутылка бренди. Он весело хихикнул и хотел было выдать очередную колкость, но навеки останется неизвестным, какую жемчужину он собирался озвучить, поскольку его рот резко захлопнулся, как только цепарь остановил телегу.

Солдаты быстро подъехали к обочине, чтобы оказаться от телеги как можно дальше. Так они поступили и перед кончиной Райта, а значит, уже привыкли к методам цепаря, или пережили ужасный опыт того, что может случиться, если помешать ему.

Он слез, раскачивая скрипучую телегу, а потом пошёл назад и вставил тяжёлый ключ в замок размером с кирпич, который запирал дверцу клетки. Когда дверца открылась, я не увидел на лице цепаря почти никаких эмоций – он лишь слегка нахмурился, как человек, занятый обычной рутиной. К моему удивлению я обнаружил, что самым неприятным в нём оказалось не его лицо, а тот факт, что стихли все остатки песен. С его губ не слетало ни малейшего гула, когда он наклонился в телегу и крепко схватился за кандалы Тории.

Я ожидал какого-нибудь предупреждающего рыка или по крайней мере злобного взгляда, но цепарь лишь ловкими движениями быстро повернул ключ и снял оковы. Отступив назад с кандалами в руке, он жестом указал Тории выбираться, что она и сделала с некоторыми трудностями, стиснув зубы от напряжения, поскольку тело отвыкло двигаться. Едва её ноги коснулись земли, как каэрит положил ей руку на плечо, заставив опуститься на колени. Он нагнулся, и я потерял их из вида, услышав лязг цепей, которые продевали через спицы колеса.

Выпрямившись, цепарь нагнулся в телегу, чтобы снять мои кандалы. Выражение его лица при этом сменилось от невыразительной осторожности до явного, пусть и приглушённого, веселья. Я видел, как искривились его губы, когда он встретился со мной взглядом, а руки работали с доведённой до совершенства точностью, освобождая мои запястья. Моя уверенность несколько поутихла, когда я понял, что он выглядит как человек, которого веселит своя шутка.

Отступив назад, он качнул косматой головой, приглашая выйти. Всё время взаперти я пытался разрабатывать мышцы ноги и руки, сгибая и разгибая их всякий раз, когда наш пленитель отворачивался, но всё равно вылезать из клетки оказалось больно, равно как и чувствовать морозную землю под ногами, замотанными в тряпки.

Не сейчас, предупредил я себя, сгорбившись от приступов разнообразной боли и бросая краткие взгляды на окружающую местность. Которая, впрочем, выглядела всё так же – только трава, да туман, и ни дерева, ни холма в поле зрения. По крайней мере, так легче выбирать маршрут. Подожди, пока он не попытается снова надеть цепи. Сиди тихо и мирно, как побеждённый пленник, а потом быстро бодни его по носу и давай дёру.

Помимо воли я задержал взгляд на Тории, всего на миг. Она сидела на холодной земле, расставив ноги и руки так, что казалось, будто она обнимает колесо телеги, и смотрела на меня с суровой покорностью. Её вид меня немного успокоил – мы оба знали, что только один из нас сбежит из клетки, и в её взгляде я не заметил осуждения. Но всё же чувство вины за то, что оставляю её одну, оказалось сильным и неожиданным.

– Держи.

Я дёрнулся от звука голоса цепаря. Он говорил со странной интонацией, с незнакомым ритмичным акцентом. От потрясения, что он разговаривает по-альбермайнски, я не поймал ключ, который он мне бросил. Тот выскользнул из моих неловких рук и упал в колею на дорогу, и мне пришлось сгибать протестующую спину, чтобы поднять его. Подняв глаза, я увидел, что каэрит указывает пальцем на труп Спящего Борова.

– Ты не хочешь с ним ехать, – сказал цепарь со своим странным акцентом, тщательно выговаривая слова, как человек, не рождённый в этом языке. – Ты его и вытаскивай.

Я уже приготовился к насилию, и это внезапное отсутствие цепей и сдерживающих рук погрузило меня в состояние растерянной нерешительности. Цепарь стоял и смотрел на меня, с любопытством наклонив голову и с лёгким оттенком весёлости на лице. Он был в добрых шести шагах от меня – приличное расстояние для парня, который привык ускользать от нападающих мужчин.

– Да, – сказал он, и изгиб его губ растянулся в полноценную улыбку, – ты можешь бежать. – Он указал на окружающие болота. – Я не буду преследовать. И они тоже. – Он дёрнул головой в сторону охранников на лошадях. Я отметил, что, в отличие от него, им совсем не весело, и они даже не пошевелились, чтобы подъехать ближе. Я знал, что они из тех, для кого жестокость – это отдых, но сейчас их поведение пугало даже сильнее, чем рвение. Они сидели в сёдлах, глядя на разворачивающуюся драму осторожно, но твёрдо, как люди, которые не в силах отвести взгляд от мерзкого представления.

«Они ожидают, что я здесь умру», – понял я, и снова посмотрел на цепаря. Он всё так же улыбался, не пытаясь подойти ближе.

– Болото ближе всего в ту сторону, – сказал он, указывая мне за плечо. – Помучаешься где-то с милю по топкой земле и окажешься у него. А там будешь ходить по краю трясины и медленно замерзать. Спустя какое-то время попытаешься вернуться на дорогу, но ты до неё не доберёшься. Тебя раньше убьёт холод, если только не решишь утопиться. Или нет. – Его губы дёрнулись, когда он сдержал смех. – Может, тебя найдёт какой-нибудь добрый рыбак, проверяющий свои сети. Может, эта добрая душа затащит тебя в лодку и отвезёт в свой тёплый уютный домик.

Тут у него вырвался смешок – пронзительное хихиканье, наводившее на мысли о придушенной кошке. Когда смех утих, он опустил руку на голову Тории – тут её лицо скривилось от страха и отвращения – и мягко провёл пальцами через спутанные шипы её волос. Память о том, что эти руки сделали с Райтом, несомненно, вспыхнула в ней так же ярко, как и во мне.

– Но знай, – продолжал цепарь, – что, если ты убежишь, она умрёт. Я её не убью, но не буду её кормить, и не дам воды. До Рудников пять дней. – Он чуть сильнее наклонил голову и в искреннем любопытстве изогнул брови. – Как думаешь, проживёт она так долго?

Его весёлость испарилась, сменившись напряжённой сосредоточенностью, а глаза буравили меня так, что он напомнил мне Декина, обдумывающего очередной план. Исход этого испытания очень интересовал цепаря. А ещё, судя по мрачному спокойствию, с которым за этой драмой наблюдали охранники, я не первый, кого он так испытывал. Сколько тел усеивают болота по краям этой дороги? Сколько ещё отчаянных глупцов сбежали вместо того, чтобы остаться и спасти едва знакомого спутника?

«Шанс всегда есть», – напомнил я себе, а глаза неумолимо возвращались к Тории. Она отказывалась смотреть на меня, опустив голову и закрыв глаза, избавляя меня от вида своего страха. То, что эта доброта – если это была доброта – оставила выбор целиком в моих руках, вызвало во мне краткий приступ негодования. Из-за одной Тории я бы не задержался. Будь дело только в ней, я рискнул бы отправиться на холодную, почти верную смерть в болота и трясину. Нашёл бы свой путь. Если бы пришлось, то переплыл бы ебучую трясину, и Бич побери всех добрых рыбаков.

Сдержав стон, я покрепче сжал ключ, который кинул мне цепарь и на дрожащих ногах пошёл к телеге. Вытащить из неё на дорогу всё сильнее вонявший труп Спящего Борова в моём-то состоянии было ох как непросто – потребовалось немало долгих минут напряжения всех сил без помощи цепаря или наблюдающего эскорта.