Энтони Райан – Мученик (страница 98)

Элберт безрадостно усмехнулся, качая низко опущенной под дождём головой. Я подумал, что он закончил, и я уйду, а он останется здесь тонуть в своей скорби и быть может никогда не поднимется. Но, как оказалось, он собирался рассказать мне историю.

– Два принца, и оба умерли от одного и того же, – сказал он, и с горьким вздохом поднял голову. – Я заподозрил бы проклятие, не будь я рациональным человеком. Помню тот день, когда нам объявили. Королева Лаудина, Леанора, Томас и я были в уединённом саду во дворце, где они играли большую часть дней. Это было прекрасное летнее утро, ярко светило солнце, и стоял сильный аромат роз. Понимаешь, мать Томаса любила розы. И сама их сажала. Лаудина любила всё, что растёт. Меня всегда печалило, что она так и не увидела, как вырос её сын, поскольку я верю, что он был хорошим человеком. Но её лицо, когда гонец принёс вести о смерти Артина… Ужасно видеть, как вмиг разбивается сердце женщины, которую любишь. Она уже тогда знала, что ждёт Томаса. Матис объявит Томаса принцем и захочет, чтобы тот стал его отражением – холодным, непреклонным тираном. Это её сломало – и телесно, и духовно. После этого она прожила лишь два года, зачахнув от тоски. Но перед кончиной нашла в себе силы взять с меня слово. Она потребовала, чтобы я поклялся именем любви, которую мы делили, что я сохраню нашего сына. И вот чего я желал все эти годы. Сколько крови я пролил, сколько совершил преступлений, и всё на службе обещанию, данному мёртвой женщине.

Его взгляд предупреждающе и осуждающе посуровел.

– Такая любовь бывает чудовищно опасной, Писарь. Я вижу, как ты смотришь на свою Помазанную Леди, и знаю, что это не преклонение набожной души перед Воскресшей мученицей. И я вижу, как она на тебя смотрит, а потому ты дважды проклят, и это то же самое проклятие, которое я делил с матерью Томаса. – Элберт поднял руки в латных перчатках, всё ещё заляпанных кровью, несмотря на дождь, и указал на резню вокруг: – И смотри, к чему оно нас привело. А к чему приведёт тебя твоё?

Я некоторое время молча смотрел на него, не обращая внимания на дождь, барабанивший по моему черепу. Оказалось, что страх перед королевским защитником теперь стих, сменившись гневом, который чувствуешь, когда кто-то озвучивает неприятную правду. И всё же, то старое многолетнее чувство негодования тоже исчезло, поскольку его суждение казалось неоспоримым. Если уж этот человек – убийца, то кто же тогда я? Сегодняшний кровавый день стал плодом моего плана, а не Элберта или чьего-то ещё.

– Принцесса Леанора жива, – наконец ответил я. – Она направляется в Куравель, чтобы объявить своего сына королём Альбермайна. Я уверен, она будет признательна вам за ваше присутствие там, милорд. – Я низко поклонился, отвернулся и побрёл по грязи к Черностопу, нюхавшего ногу мертвеца, из спины которого торчал обломок копья.

– Я должен был понимать, Писарь, – крикнул мне вслед Элберт. Хотя в его голосе не было ни капли насмешки, я не стал оборачиваться – мне хотелось поскорее убраться от его раздражающей честности. – Сильда пыталась меня предупредить, много лет назад, в святилище посреди болот. «Лучше всего вам убежать из этих земель вместе с ребёнком и женщиной, которую вы любите», сказала она мне. «Если останетесь, то вас ждёт только разбитое сердце и мучения». И почему я не послушал?

Я поднялся на Черностопа и пустил его рысью, хотя дождь замедлил его шаг, и потому, уезжая, я услышал несчастный крик королевского защитника:

– Почему я не послушал?

– Да будет известно, что в этот день мы провозглашаем Артина Алгатинета, пятого своего имени, монархом и сюзереном всех земель, герцогств и владений королевства Альбермайн.

Головокружительно высокий сводчатый зал собора в Куравеле добавлял гулкое эхо голосу светящего Дюрейля Веариста. Помню, как сильно был насыщен благовониями воздух, которые удачно маскировали пот такого количества собравшихся прихожан. Буря, затопившая всё после Битвы в Долине, возвестила о двух днях дождей, которые затем сменились ясным небом, ярким солнцем и нетипичным для этого времени года теплом. Тем неприятнее стал час разнообразных ритуалов коронации, в которых под руководством светящего приходилось опускаться на колени, вставать и снова преклонять колени. Удивительно, но после некоторых исследований касательно этой любопытной роли светящего, могу сообщить, что бо́льшая часть показных поклонений Дюрейля в тот день не имела прецедентов. То, что я – и, надо полагать, многие прихожане – приняли за древние и с давних пор обязательные молитвы и заклинания с просьбами о милости Серафилей и мучеников, старый ублюдок в тот день просто выдумал. Вера бывает настоящей, но я прихожу к выводу, что ритуал есть и всегда был всего лишь фарсом.

Трон стоял на возвышении напротив реликвария – стены с окованными золотом костями мучеников и другими реликвиями, которые представляли собой основные объекты поклонения в этом монументальнейшем образце архитектуры Ковенанта. Король Артин Пятый казался карликом на позолоченном приспособлении, обитом красным бархатом, хотя он умудрялся не ёрзать, пока Дюрейль держал корону над его головой. Я решил, что это Леанора приняла решение отбросить имя «Альфрик» ради более королевского «Артин» – и такова была практика за многие десятилетия династии Алгатинетов. Тактичное исчезновение фамилии его отца – Кевилль – было ещё одним сигналом, призванным cкрепить династическим авторитетом его восхождение на трон. Среди учёных большинство Артинов пользовалось достойной репутацией, и лишь у некоторых она была скверной. Их правления обычно оказывались намного более мирными, чем более капризные или деспотичные правления Матисов и Джардинов. Глядя, как этот бледный мальчик бросил взгляд на мать, я решил, что сложно увидеть в нём развязывателя войн или тирана, но время покажет.

– Теперь все присутствующие встанут на колени, – протянул Дюрейль, по-прежнему держа корону над головой мальчика, – и поклянутся в верности королю Артину. – Светящий на миг замолчал, и я увидел, как дёрнулся его кадык. – При свидетельстве Совета Светящих и Воскресшей мученицы Эвадины Курлайн.

Эвадина стояла рядом с Леанорой справа от трона, а собравшиеся светящие расположились слева, и это ясно и недвусмысленно показывало изменения влияния духовенства. Я спорил, что нужно вести себя осмотрительнее, но Эвадина с самой Долины пребывала в неуступчивом настроении.

– Элвин, время интриг и жалких виляний закончилось, – сказала мне она. – Чтобы исполнить нашу миссию, мне нужно брать власть везде, где только смогу.

– Клянусь, – сказал я, опустившись на одно колено и опустив голову. Весь собор гудел от тех же слов, которые собравшиеся повторяли с разной степенью благоговения. Они представляли собой всю знать, кого только можно было собрать за столь короткое время. Здесь была и Лорайн, и герцог Эйрик Талсиер Кордвайнский – высокий, бледный, как покойник, мужчина с вечно подозрительным взглядом. Вызвали и послов Дульсиана и Рианвеля для присяги на верность от имени их герцогов, а также небольшое количество торговцев-беженцев из Фьордгельда, несмотря на его недавнюю утрату в пользу сестёр-королев Аскарлии. Разумеется, не присутствовали аристократы из Алундии, а из Альтьены присутствовала лишь одна капля крови в лице леди Дюсинды. В отличие от суженого, девочка всю церемонию безо всякого раскаяния ёрзала и вертелась. Она довольно охотно держала сэра Элберта за руку, но часто закатывала глаза и надувала щёки, скучающе вздыхая, и это отсутствие манер вызывало на моих губах скрытую улыбку.

– И вот, – объявил Дюрейл, и по его тону все с радостью понимали, что дело идёт к концу, – наступил первый день долгого и славного правления. Слава королю Артину!

– Слава королю Артину!

Когда хор славословий утих, Леанора вышла вперёд, а светящий отступил. Поведение принцессы показалось мне обескураживающим в своей бесхитростности. Она сегодня надела почти полностью чёрное платье с несколькими вышитыми серебром узорами, а на её лице не было никакой краски, кроме тонкого слоя пудры. Однако выражение её лица было самым тревожным, поскольку она осматривала собравшихся аристократов мрачным взглядом исподлобья. В этом взгляде сквозило обвинение и предостережение, от которых, не сомневаюсь, зачесалось немало благородных задниц. И всё же ей удалось заговорить ровным тоном, хотя и с лёгкой властной резкостью.

– По праву закона и материнства, – начала она, – груз регентства возложен на мои плечи. Пока мой сын не достигнет совершеннолетия, управление этим королевством будет в моих руках. Не сомневайтесь, что сострадание и справедливость, которыми славился мой возлюбленный брат, всегда пребудут и в моём сердце. Подлые зачинщики восстания теперь мертвы или отправлены в нашу темницу в ожидании суда. Перед нами открываются мир и процветание, если только мы сможем их удержать. Пускай забудутся все прошлые обиды, пусть простятся все неверные слова или неуместные чувства. Так говорю я, принцесса-регент Леанора Алгатинет, от имени короля.

Она помолчала, переводя взгляд на первый ряд скамеек, где сидели главные военачальники королевского войска вместе с наиболее видными придворными.