Энтони Райан – Мученик (страница 74)

– Я тебя убью.

– Ей бы это не понравилось, – сказал я, злясь на свой голос, который вдруг вероломно прозвучал несколько выше.

– Да, – раздался задумчивый ответ, – вряд ли ей бы понравилось.

Я ещё немного посмотрел, как он бредёт, а потом пошёл следом, сдерживая желание ускорить шаг.

– За тобой послали прежде чем Лилат нашла Рулгарта и его племянника, – сказал я, поскольку мне надо было отвлечься и обоснованно хотелось отсрочить прибытие в место назначения. Любопытство вечно было одним из моих основных недостатков, но его всегда усмирял мой острый инстинкт на опасность. – Откуда ты знал, что надо взять ему меч?

– Не притворяйся наивным, – сказал мне Эйтлишь. – Тот, кто настолько глубоко, как ты, почувствовал прикосновение Доэнлишь, не может быть таким невежественным. – Тогда он остановился, над нами высилась трещина в горе, недра которой оставались такими же безликими, как и всегда. – Ты явно собираешься задавать очень много вопросов. Предупреждаю тебя, Элвин Писарь, тщательно выбирай вопросы, которые задашь в этой тени. Я привёл тебя сюда, чтобы привить понимание, вот и всё. Если ты мудр, а я знаю, что нет, то примешь только прозрение, которое я предлагаю, и уйдёшь восвояси. Всё прочее, что ты узнаешь внутри, будет по твоему выбору, и я к этому не имею никакого отношения.

Прежде чем ступить во мрак, его фигура снова раздулась, хоть и не настолько впечатляюще, как раньше, и я понял, что он глубоко вздохнул, собираясь с духом. Потом он без промедления двинулся вперёд, исчезнув в казалось бы абсолютной темноте и оставив меня колебаться в одиночестве. «Я убью тебя», сказал он, а это обещание я слышал часто и мог отличить, когда его говорят всерьёз. И всё же я не мог отделаться от растущего подозрения, что испытать сокрытое под этой горой может оказаться куда как хуже.

– Я капитан Элвин Писарь из Роты Ковенанта, – прошептал я сам себе. – Я сражался в самых ужасных битвах, встречал самых опасных врагов. – Но всё же мне непросто было сделать тот первый шаг в темноту, и лишь чуть-чуть проще сделать второй.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Вскоре темнота меня полностью поглотила. Осторожно двигаясь в недра горы, я пришёл к паническому заключению, что настолько тёмное место наверняка по природе неестественно. Годы, проведённые на Рудниках, оставили во мне укоренившуюся терпимость к тёмным дорогам под землёй и понимание, что в проходе, расположенном столь близко к поверхности, не должно быть такого скудного освещения. Здесь же до такой степени всецело отсутствовал свет, что я чувствовал себя потерянным, лишённым даже отзвука собственных шагов по голому камню. Я сражался с острым искушением развернуться, убежать из этой магической ловушки. Вернулся бы в дом, собрал бы все припасы, какие только нашёл, и попытал бы счастья в горах. Я знал, что даже с наступлением весны многие перевалы ещё закрыты. Однако Лилат рассказала, что на юге есть ещё путь, который может быть проходимым. Она также ясно дала понять, что идти тем путём чрезвычайно опасно, а то и невозможно для человека с таким скудным опытом, как у меня. Однако в тот миг он казался мне предпочтительным по сравнению с этим нерешительным продвижением в темноту.

Я уже почти готов был остановиться, когда во мраке, наконец, что-то замерцало. Поначалу это была лишь вариация во всепоглощающей стене мрака, но через ещё несколько нерешительных шагов она стала мерцающим светом недавно зажжённого факела. Когда я подошёл, слева от меня загорелся ещё один факел, и я заметил большую тень Эйтлиша, окаймлённую светом, а потом он снова ушёл в темноту. Затем донёсся скрежет металла об кремень, и загорелся третий факел. Пылающая троица создавала круг свечения на каменном полу. Он был неровным, покрытым трещинами, скорее, как пол пещеры, а не как нечто сделанное руками человека. Глядя на железную подпорку ближайшего факела, я увидел, какая она старая и ржавая, а под её тремя опорами камень усеивали рыжие хлопья ржавчины.

На первый взгляд, мрак за светом факелов казался абсолютным, словно очередная бездна, из которой человек, нырнувший в неё, может и не вернуться. Потом мои глаза различили едва заметные крапинки в стене теней – мерцающее пламя отражалось от какой-то неровной поверхности.

«Что это за место?». Я не позволил этим словам слететь с моих губ, вспомнив предупреждение Эйтлиша о задавании вопросов внутри горы. Вместо этого я стал просеивать свои знания о каэритских преданиях, пытаясь отыскать подсказку о том, зачем он привёл меня в это безликое подземное убежище. Большая часть моих познаний происходила от фантазий, накарябанных мошенником Улфином, и от нескольких отсылок к духовным вопросам, произнесённых Лилат. Да, однажды я владел весьма уникальной книгой, которая наверняка обеспечила бы меня нескончаемыми познаниями об этом месте, если бы только оставалась у меня. Мой разум сочинял разные идеи о магических сокровищах, которыми набита эта гора. Обнаружить, что она пуста, было одновременно разочарованием и облегчением, хотя мой любопытный разум склонялся скорее к первому, а не к последнему.

– Чем лучше упорядочены твои мысли, – посоветовал Эйтлишь, пряча кремень и огниво куда-то в недра своей робы, – тем легче тебе будет отыскать это.

Без дальнейших преамбул он скинул покров. Под ним была куртка без рукавов из свободного тонкого материала, который сидел на теле, которое я бы описал как гротескное и величественное. То, что сперва я принял за какую-то деформацию, оказалось собранным из огромных мышц. От плеч до запястий бугрились эти бледные, покрытые венами плиты. В сравнении с ними его голова казалась почти комически маленькой – безволосый каменный шар на шее из толстых переплетённых жил. Казалось, он вырос ещё на фут к тому времени, как роба упала на землю, и слетело всё впечатление уродливой слабости, явив весьма сильное существо.

– Пойдём, Элвин Писарь, – сказал он и взял ближайший факел с подпорки. – Пришло время тебе выбирать.

«Выбирать что?». Очередной вопрос остался за быстро стиснутыми зубами. «Тщательно выбирай вопросы, которые задашь в этой тени». У меня появилось стойкое ощущение, что меня заманивают этими зашифрованными аллюзиями. Может это испытание? Или просто выражение явного презрения? Как бы то ни было, я пошёл за ним, когда он шагнул в окружающую нас стену тьмы, и в свете факела открывалось то, что находилось в черноте.

Сначала я подумал, что древние каэриты по неведомым причинам решили наполнить эту гору поленницами старых дров. Но вскоре обнаружилась моя ошибка, когда мерцающий свет факела заиграл на треснутой, но всё ещё целой верхушке почерневшего от времени черепа.

– Кости, – сказал я вслух, переводя взгляд на всё новые груды, уходившие вдаль замкнутого пространства этой огромной пещеры. Я видел рёбра, руки, хребты, перемешанные, словно дикие заросли. Не только человеческие – медвежьи черепа стояли рядом с птичьими и волчьими, а каменный пол внизу усеивали зубы всех размеров и форм.

– Ты привёл меня в гробницу, – заметил я, и Эйтлишь в ответ пренебрежительно фыркнул:

– Это ваше слово, и ваш обычай, – сказал он. – Ты видишь здесь лишь смерть, поскольку ваши ограничения не дают вам увидеть ничего другого. – Он присел и протянул факел, осветив человеческий скелет. То ли случайно, то ли преднамеренно он почти целым лежал посреди сложенных костей, создавая иллюзию тела без плоти, лежащего в расслабленной, ленивой позе.

– Когда-то это была жизнь огромной силы, – сказал Эйтлишь. Протянув свободную руку, он положил ладонь на череп, и, для такого сильного человека, его прикосновение казалось до нелепости нежным. Он закрыл глаза и заговорил тихим голосом. – Может даже огромной мудрости, кто знает? Она прожила многие годы, пережила дни тьмы и возрадовалась в дни света. Однажды она своей силой помогла таолишь отбить огромный набег на южное побережье, и билась столь яростно, что налётчики не возвращались потом много лет.

Вздохнув, он убрал руку и выпрямился.

– Выбирай, – сказал он, указывая на груду. Судя по краткости его тона и суровому блеску глаз, я понял, что больше никаких объяснений не последует.

По-прежнему озадаченный, я посмотрел на хаотичное собрание костей, тщетно пытаясь отыскать значение и опасаясь требовать подсказки. Ещё некоторое время я бесплодно разглядывал кости, после чего, по-прежнему непросвещённый, начал отворачиваться, решив, что с меня хватит уже этих загадочных мучений. И когда мой взгляд скользнул на край кучи, он наткнулся на то, отчего я замер: вороний череп.

Воспоминания хлынули потоком: тот день на дороге в фургоне цепаря. Худший день в лапах этого чудовища, поскольку в этот день он убил Райта. «Кэйр тиасла?», спросил он, а потом раздавил череп соотечественника своими ужасными руками. Задавая этот вопрос, он насмешливо тряс перед Райтом бронзовым вороньим черепом, сорванным с его ожерелья с амулетами. Теперь я вспомнил, как цепарь после убийства ещё подержал амулет, а потом отбросил прочь, словно обдумывал некую скрытую ценность, которой тот мог обладать.

– Кэйр тиасла, – повторил я те слова, и нагнулся за черепом. Теперь я знал, что слово «тиасла» означает «здесь» или «сейчас», но может так же ссылаться на что-то, содержащееся в сосуде. А вот значение слова «кэйр» оставалось загадкой.