Энтони Райан – Мученик (страница 27)

Я закашлялся, глядя в сторону лагеря в надежде услышать, как их пьяные завывания сменяются криками тревоги.

– Не любишь знать, да?

– Они повесили моего сына и брата. – Флетчман теперь тихонько шипел, но ненависть в его голосе я слышал ясно как день. – Люди герцога поймали их, когда они свежевали оленя, которого подстрелили, чтобы накормить голодающую семью. Их повесили медленно – разожгли костёр под ногами и смеялись, как они дёргали ногами. – Я слышал, как хрустнул лук в его сжатых руках. – Я отыскал подонков, которые это сделали – тех, что пережили войны и болезни. На это ушло несколько лет, но я их нашёл, и отомстил вот этим луком. Вогнал бы стрелу и в самого герцога, если б он за своё предательство не улёгся головой на плаху. Я стоял и смотрел, как он умирал, надеясь, что буду чувствовать… радость. Но это всё было пустое. Когда его голова покатилась по доскам, в моём сердце ничего не откликнулось. Так что я бродил по лесам – охотился, если проголодался, убивал, если нужны монеты, – и моё сердце всё это время оставалось пустым. Но всё изменилось, когда вы вышли из той толпы.

Заходящее солнце отбросило глубокую тень на лицо Флетчмана под широкой шляпой, но я разглядел его улыбку.

– Мы разберёмся с этими подонками-убийцами, – сказал он. – И со всеми остальными еретиками в этом герцогстве. Но, думаю, мы оба знаем, настоящая битва случится на севере, со знатью и их слугами-подхалимами. У моего дерьма набожности больше, чем у них всех.

К счастью от дальнейшей проницательности Флетчмана меня избавила волна криков из лагеря. Пьяное пение резко сменилось нестройным хором криков тревоги и паники, которые заглушала барабанная дробь копыт мчавшихся галопом лошадей. Вдобавок к дыму от костра взвилась пыль, закрывая большую часть того, что случилось дальше. Я различал лошадей, кружившихся во мраке, а суета тревоги сменилась криками и редким лязгом металла. Всего за несколько мгновений криков стало намного больше, а лязга – намного меньше. Вскоре после этого показались первые беглецы. Как и предсказывал Уилхем, они неслись по мёрзлой земле в нашу сторону, стараясь держаться подальше от ручья. Я насчитал по меньшей мере дюжину, и это пуга́ло. Впрочем, я набрался храбрости от их трусости. Раз они сбежали так быстро, значит на сражение у них духу не хватило.

– Выберите себе цели, – сказал я, поднимая своё оружие. Как и у остальных верховых гвардейцев, это был стременной арбалет, который мы предпочитали за скорость перезарядки. – Стрелять с двадцати ярдов, – добавил я, наводя арбалет на парнягу в центре быстро приближающейся группы. Я держался, пока силуэт выбранной мною цели не стал шире железной скобы в передней части арбалета. Эймонд выпустил болт чуть быстрее, хотя и не настолько, чтобы это можно было назвать нарушением дисциплины. Я сдержал желание проследить за полётом его стрелы и сосредоточился на своём выстреле. Замок стукнул, арбалет дёрнулся и болт полетел, а спустя удар сердца бегущий человек упал на землю.

Я бросился перезаряжать арбалет, услышав, как трумкнул ясеневый лук Флетчмана. Стрелы браконьера летели быстро и, как я увидел, снова подняв своё оружие, поистине очень точно. Перед нами осталось лишь пятеро беглецов, и их число быстро сократилось до четырёх, как только Флетчман снова выстрелил – фигура дёрнулась и завертелась на земле с торчавшим из шеи древком. Его спутники уже увидели опасность, трое остановились и развернулись, чтобы броситься в разные стороны. А вот один продолжал мчаться прямо на нас. Большой быкоподобный мужик с массивными плечами и жестоким рычащим лицом взревел, подбежав к нам. С тревогой я увидел, что в его груди уже торчит арбалетный болт, а в бедре – стрела Флетчмана, и, видимо, ни то, ни другое ничуть его не замедляло. Ещё неприятнее выглядел топор дровосека в его руках.

Ругнувшись, я сунул новый болт в арбалет, поднял и выстрелил в голову нападавшего гиганта. Надеялся попасть ему в глаз или хотя бы причинить такую боль, что остановила бы его атаку. К несчастью он успел пригнуться, болт по касательной задел его щёку, пробил ухо и улетел прочь. Зверюга взревел от боли и ярости и высоко поднял топор уже в нескольких шагах от нас. Я, попятившись, отбросил арбалет и обнажил меч, а потом ловко отступил в сторону, когда топор опустился и вонзился в мёрзлую землю в дюйме от моей ступни. Рубанул алундийца по шее – клинок прошёл глубоко, но не перерезал важных вен, поскольку он снова бесстрашно взмахнул топором. Я отшатнулся от лезвия, которое просвистело у моего носа, а потом ударил мужика в грудь, сжав рукоять меча обеими руками и навалившись всем весом.

Гигант разинул рот, и я успел взглянуть прямо в широко раскрытые и пустые от потрясения глаза, прежде чем из его рта брызнула кровь и ослепила меня. Чертыхаясь от отвращения, я отпрянул, оставив меч в груди алундийца. Протирая глаза, я услышал щелчки арбалетов моих товарищей, выстреливших разом, и вместе с ними более тихий «трум» тетивы Флетчмана. Взглянув снова, я поразился, увидев, что алундиец ещё стоит. Болты пронзили его тело спереди и сзади, а ещё одна стрела Флетчмана торчала из шеи, и всё же он стоял. Он уже не рычал, как несколько секунд назад, а тяжёлое лицо недоумённо обмякло. Толстые окровавленные губы изогнулись, и вылетело красное облако брызг, когда он попытался заговорить. Конечно, слова звучали искажённо, но с некоторыми усилиями мне удалось их разобрать.

– Еретики… отбросы…

– Не мы, грязный убийца, – сказал Флетчман, шагнув вперёд и вытаскивая с пояса охотничий нож с длинным лезвием. Он рубанул алундийца по шее, выпустив поток крови, от которого мужик наконец-то свалился. – Ересь за тобой, – добавил Флетчман, сплюнув на содрогавшийся труп. – Да проклянут Серафили твою поганую душу.

– Это их вожак? – я с сомнением посмотрел на связанную фигуру, съёжившуюся на коленях у копыт коня Уилхема. Пленник разительно отличался от огромного фанатика, из туши которого мне пришлось несколько минут с большими усилиями вытаскивать меч. А этот коротышка с тоненькими руками и ногами скрючился в своих узах и зыркал по сторонам блестящими почти немигающими глазами перепуганной души.

– Да, именно он вёл эту толпу злодеев, – сказала женщина в порванной одежде паломницы. Он стояла и твёрдо смотрела на пленника суровым взглядом. Её лицо покрывала грязь и точки засохшей крови, но, несмотря на синяки под изорванной рясой, на меня она произвела впечатление юной жизненной силы. – Это он отдавал все приказы в святилище, – продолжала она, и моё ухо различило кордвайнский акцент. Она подошла ближе к сгорбленному пленнику и уставилась в его немигающие глаза. – Это он приказал перерезать горло моей дочери и заставил меня смотреть, когда полилась её кровь. – У неё не было оружия, но связанный отпрянул так, словно она стояла с острым ножом наготове. По тому, как женщина постоянно сжимала кулаки, я подозревал, что ему больше стоит бояться её ногтей. Руки у женщины были в крови по локоть, а значит ей уже выпадала возможность заняться ранеными алундийцами.

От их лагеря остались только разгромленные усеянные трупами руины. Одни гады сражались, другие бежали, третьи просто в панике носились, пока их не перерезали. Уже потом Уилхем наткнулся на эту женщину, колотившую сковородкой по разбитому черепу одного из её пленителей. А тощего коротышку нашли под упавшей палаткой, видимо потерявшим дар речи от ужаса.

– Он предстанет перед судом Помазанной Леди, госпожа Джалайна, – сказал ей Уилхем. – В этом можете не сомневаться.

Я думал, что после атаки Уилхема живых алундийцев уже не увижу, но, видимо, победа смягчила его мстительные порывы. Поблизости сидело ещё пятеро связанных пленников. Большинство соблюдало благоразумное молчание, но один жалобно всхлипывал, а его глаза закрывала окровавленная повязка. Снова посмотрев на госпожу Джалайну – единственную выжившую в резне у святилища, – на её окровавленные руки и стиснутые кулаки, я понял, что её карательная жажда ещё далеко не утолена. По всей видимости, ей пришлось смотреть, как зарезали её мужа и младшего брата вместе с другими прихожанами их кордвайнского прихода. Ещё одна пленница, девочка четырнадцати лет, не пережила путешествия от святилища.

– Помазанная Леди? – лицо женщины мгновенно утратило суровость, и, посмотрев на Уилхема, она заговорила почтительнее и тише: – Она здесь?

– Здесь. И, в качестве хранителя замка Уолверн, в её власти отправлять правосудие.

– Слышал, мразь? – госпожа Джалайна хищнически ухмыльнулась, снова наклоняясь к тощему коротышке. – Я-то собиралась вырвать тебе глаза, как вырвала твоему другу. А теперь, пожалуй, оставлю тебя Воскресшей мученице.

Упоминание о Воскресшей мученице наконец пронзило его молчаливость, и он отпрянул от неё со стоном, в котором смешались отвращение и отчаяние.

– Вот именно, – насмехалась Джалайна, наклоняясь ближе. – Она вырвет твою душу, а тело предаст огню…

– Вы ранены, – сказал я, и подошёл к ней, вежливо, но твёрдо встав между ней и пленником, и указал на порез на её лбу. – Мастер Флетчман вон там с радостью зашьёт его, прежде чем мы отправимся.

Она посмотрела на меня, удивлённо моргнув, и мой спокойный тон, казалось, встревожил её, а не успокоил. Тогда на неё опустилась тяжесть всего перенесённого, и она поникла, издав первый всхлип, что я от неё слышал.