Энтони Макгоуэн – Как натаскать вашу собаку по философии и разложить по полочкам основные идеи и понятия этой науки (страница 8)

Однако попытка опровергнуть представление о том, что зло всегда приносит несчастье, выглядит довольно слабой. Для начала всегда найдутся противоположные примеры: случаи, когда преступники вышли сухими из воды, совершив злодейство, и жили счастливо на деньги, добытые нечестным путем. Но личное счастье кажется странно неудовлетворительным в качестве конечной меры добродетели. Приятно думать, что если мы будем добрыми, то это сделает нас счастливыми, но хотим ли мы объединить эти два понятия: сказать, что доброта и есть счастье? И даже если оставить каждое понятие отдельно, может ли то обстоятельство, что это делает нас счастливыми, быть единственной причиной для того, чтобы делать добрые дела? Что, если я, сообразно своему характеру, не способен быть счастливым, – означает ли это, что я не должен вести себя нравственно? Если маленькие слабости делают меня по-настоящему счастливым, должен ли я тогда потакать своим пристрастиям? И таким ответом был недоволен сам Платон. У него были более глубокие представления о добре, с которыми мы скоро познакомимся.

Мы подошли к границе парка, и настало время взять Монти на поводок.

– Итак, – сказал я, – всю эту прогулку мы потратили на постановку проблемы и все еще не добрались до приличного ответа. Мы увидели, что эмотивисты хотели свести все моральные суждения к «вилянию хвостом». Мы наблюдали за тем, как Ницше заново формулирует в положительном ключе факт, который первоначально представлен у Платона в отрицательном: что все моральные суждения – это либо ничего не значащие соглашения, либо захват власти теми, кто по природе своей не способен сражаться с богатыми, вооруженными «клювом и клыком»[14].

Любой этической теории необходимо принимать во внимание эти точки зрения. Но я хочу привести еще один пример того, какого рода вещам должна противостоять серьезная этическая теория. Мы возвращаемся к событиям, произошедшим примерно за 30 лет до того, как Платон написал «Государство».

Афины находились в самом разгаре войны со Спартой – войны, которая продолжалась в течение 50 лет с несколькими непростыми периодами относительного мира. И большинство других близлежащих государств должны были выбрать чью-то сторону. Это была война, в которую было довольно тяжело не вмешиваться.

Один остров – Милос – попытался сохранить нейтралитет. У Милоса были старинные связи со Спартой, но Афины обладали сильнейшим флотом, и милосцы знали, что их остров уязвим. Поэтому они вели себя тихо, стараясь быть незаметными. Однако афиняне им не доверяли. Остров занимал стратегически важное положение, и афиняне считали, что древнее родство милосцев со спартанцами в конце концов сыграет свою роль. Положение на поле боя начало складываться не в пользу афинян, поэтому, возможно, они чувствовали некоторую безысходность. Наконец они решили послать на остров экспедицию и потребовать, чтобы милосцы присоединились к их союзу против Спарты и вносили средства на войну.

Спартанцы были величайшими воинами древнего мира, но они были, скажем так, не очень приятными людьми. В Спарте имелся целый класс – илоты, – которых, по сути, содержали как рабов. Если кто-нибудь из илотов демонстрировал признаки интеллекта, инициативу или мужество, его или ее убивали. Спартанцы не отличались какими-то особенными достижениями в искусстве или литературе. Вся их цивилизация была сосредоточена на превращении спартанских мальчиков в эффективные машины для убийства. И эти воины были не только выносливыми, но и хитрыми. По мнению спартанцев, на войне все средства хороши: можно лгать и мошенничать, если это поможет добиться победы.

В отличие от спартанцев, у афинян было все: искусство, архитектура, литература, демократическая политика и, конечно, философия. Большинство людей, услышав историю войны между Афинами и Спартой, воспринимают афинян как хороших парней. Но вот, пожалуйста: на Милосе афиняне осадили столицу и ведут переговоры, как говорят, с позиции силы. И даже не пытаются облечь это в цветистую форму. Так происходит не потому, говорят афиняне милосцам, что вы сделали что-то неправильно, и не потому, что мы это заслужили, а просто потому, что мы сильнее вас и единственный разумный выход для вас – сделать то, что мы хотим: сдавайтесь, присоединяйтесь к нашему союзу и платите дань. Если будете сопротивляться, то мы вас уничтожим. Почему? Потому что можем это сделать.

Гордые и упрямые милосцы не уступали и спорили с афинянами. Милосцы указывали на несколько совершенно разумных моментов. Мы вам не угрожаем. Если вы разобьете нас, другие нейтральные государства поймут, что вы – всего лишь группа опасных маньяков, примут сторону спартанцев и выступят против вас. Конечно, нас гораздо меньше, но мы выносливы и мужественны, а война по своей природе непредсказуема, так что мы просто можем победить вас. К тому же наши родственники спартанцы могут прийти и помочь нам, и тогда вы горько пожалеете. Поэтому мы с таким же успехом можем рискнуть, а не сдаться и жить с позором.

Однако на каждый из этих аргументов у афинян имелось опровержение. Единственной возможной причиной, которая могла бы заставить нейтральные государства примкнуть к Спарте, является признак слабости Афин. Спартанцы могут быть родственниками милосцев, но, прежде всего, они практичные люди и никогда не будут рисковать собой ради кого-то другого. Даже если превратности войны означают, что всегда существует крошечный шанс, что дело обернется в вашу пользу, наиболее вероятный исход – это катастрофа для Милоса. Так что выбор ясен: преклонить колено и жить или встать на путь сопротивления, на который возлагаются нелепые надежды, и почти наверняка быть уничтоженным. Заметил что-нибудь интересное в аргументации афинян?

– На самом деле речь не о правильном и неправильном, да? Только о власти.

– И милосцы отвечали в основном в таком же роде. За исключением одного случая, когда они сказали, что боги накажут афинян за несправедливые деяния. Речь по-прежнему о неблагоприятных последствиях для афинян, но, по крайней мере, здесь затрагивается несколько более широкое представление о справедливости. А афиняне ответили…

– Дай угадаю: что справедливость сводится лишь к вопросу о том, у кого самая большая палка?

– Молодец! Да, они сказали, что боги не вмешиваются в естественный ход вещей, а он таков, что сильный побеждает слабого. А теперь, похоже, мы достигли той точки, где справедливость, по-видимому, приравнивается к возможности поступать по-своему. Сильный и есть справедливый.

Вот к чему мы пришли. Наша задача в том, чтобы убедить афинян не нападать, парировать аргументы сторонников теории о «виляющих хвостом» и Ницше.

Монти посмотрел на меня, нахмурившись. Для «мальтийцев» характерны темные пятна от выделений из слезных желез, и это придает Монти глубокомысленный вид, будто он нахмурился в процессе размышлений.

– А если мы не сможем?

– Тогда мы все равно чему-то научимся. Иногда мы продвигаемся вперед, узнав о наших недостатках. Иногда для того чтобы выяснить, кто мы такие и что у нас имеется, нужно затенение, а не раскрашивание в разные цвета.

На полпути домой вниз по холму я увидел, что Монти хромает.

– Хочешь на ручки? – спросил я. Я уже какое-то время замечал, что Монти не столь бодр, как обычно. Раньше по утрам он запрыгивал на кровать, а теперь ставит только передние лапы и ждет, чтобы его подняли.

– Ладно, только поставь меня до того, как мы окажемся на нашей улице. Не хочу, чтобы эта такса меня видела…

Поэтому я взял Монти на руки, хотя он был грязным, и нес, пока мы не достигли верхней части нашей улицы, и оставшийся путь он с важным видом проделал сам. Вдруг, когда мы уже почти были дома, Монти замер и посмотрел на меня:

– Чуть не забыл. А с этими милосцами… что случилось?

– А, да. Они не согласились с условиями афинян. Афиняне осадили и в конце концов захватили город.

– А потом?

– А потом они убили мужчин, а женщин и детей продали в рабство.

– О!

– Ты сам спросил.

– Да уж, лучше бы не спрашивал…

Прогулка вторая

Платон, Аристотель и благоденствие

Во время второй прогулки мы с Монти обсуждаем этические теории Платона и Аристотеля, а также других философов Античности, которые сосредоточены на представлении о счастье и благоденствии. Кроме того, мы исследуем представление о том, что мораль – это особый вид ощущения или чувства, которым обладают люди.

– Хэмпстед-Хит или кладбище?..

– Кладбище. Но обещаешь, что не будешь впадать в меланхолию и не начнешь опять сочинять свои отвратительные эпитафии?

– Это всего лишь забава. Хобби. Парням необходимо хобби.

Наше местное кладбище действительно довольно красивое. Некоторые его участки хорошо ухожены и так же аккуратны и правильны, как какое-нибудь двустишие Александра Поупа. Другие участки превратились в заросли, и, когда в нашей семье резко ухудшались отношения, у меня появлялись смутные фантазии о том, чтобы, взяв с собой Монти, поселиться здесь в шалаше из согнутых ивовых прутьев и спать на ложе из папоротника. На нашем кладбище почти нет известных личностей, но зато здесь, под простой гранитной плитой, похоронен изобретатель ополаскивателя для рта Джозеф Листер. И я действительно провожу на кладбище много времени, сочиняя эпитафии самому себе и представляя, как красиво они выгравированы на моей простой могильной плите.