Энтони Макгоуэн – Как натаскать вашу собаку по философии и разложить по полочкам основные идеи и понятия этой науки (страница 31)

На чем мы остановились? О, да, мы говорили об абстрактной идее собаки. Существует ли такое значение слова «собака», которое применимо не к какой-то конкретной собаке, к этому ши-тцу или к тому лабрадору, а к собакам вообще? И если бы такое значение существовало, то оно определяло бы очень различающиеся признаки по отношению к конкретной, отдельно взятой собаке. Потому что такое значение существовало бы одновременно в разных местах: и в собаке здесь, в Лондоне, и в другой собаке в Пекине. Тем не менее даже при существовании в разных местах это по-прежнему была бы одна сущность, а не множество. Поэтому мы уже видим нечто любопытное, правда?

Монти, казалось, согласился.

– Как отдельно взятая собака, Монти, ты обладаешь определенными качествами, красотой и мужеством…

– Не надо язвить.

– И есть ротвейлер, которого мы встретили в Хэмпстед-Хит, обладающий другими качествами…

– Безобразный, глупый, вонючий.

– И пудель из парка…

– Ей, этому пуделю, нравится запах собственной мочи.

– Точно. Множество разных особей с почти бесконечным разнообразием характеристик. Но есть ли признак «собачьей сущности», который охватывает их всех? И если существует такая общая форма или идея собачьей сущности, то что это такое и где она живет? Какова взаимосвязь между этой идеей собачьей сущности и настоящими собаками?

– Я не знаю, но мне кажется, что ты собираешься рассказать.

– Попытаюсь. Но это еще одна из тех философских проблем, что ставят в тупик философов почти с момента появления философии и до наших дней. Она называется проблемой универсалий. Я могу рассказать тебе о том, какие решения предлагались и какое из них кажется лучшим среди множества не вполне удовлетворительных. Но это будет довольно долгая прогулка…

Монти не возражал, поэтому я начал.

– Как мы видели, в ранних диалогах Сократ ставит своих оппонентов в затруднительное положение, когда они пытаются дать определение некоторым основным понятиям, таким как мужество, добродетель и красота. Каждый раз, когда кто-нибудь старается найти связующее звено, определение, которое учитывало бы все примеры обсуждаемого качества, появляются бесконечные сложности и противоречия, и наши несчастные искатели знаний отправляются восвояси поверженными. Мы ищем одну сущность, но все, что находим, – это множества.

Ответ Платона на неразбериху, которая возникает, когда мы пытаемся дать определение этим общим понятиям, заключается в том, что, по его утверждению, мы ищем не в том месте. Если мы будем смотреть на путаницу в окружающем нас мире, то это никуда нас не приведет. На самом деле сама эта путаница служит свидетельством того, что существует нечто «лучшее» и «более истинное» в мире за пределами нашего. Самое знаменитое описание этого другого мира и его взаимоотношений с нашим, которое приводит Платон, – это его символ пещеры в «Государстве». Платон говорит, что люди подобны узникам, на которых надеты оковы и которые могут смотреть только на заднюю стену пещеры. За нами, у входа в пещеру, горит огонь. Перед огнем проходят фигуры, и их быстро сменяющие друг друга искаженные тени пляшут на стене перед нашим недоуменным взглядом.

Объекты, которые мы воспринимаем в мире вокруг нас с помощью органов чувств, – это как раз такие тени, копии настоящей скрытой реальности, находящейся за пределами нашей способности полностью ее воспринимать. Настоящие сущности, из которых состоит эта высшая реальность – фигуры, проходящие за пределами пещеры, – это формы, или идеи. Эти формы – не просто мысленные образы, возникающие в нашем разуме, а нечто реальное, подлинно существующее. Они неизменяемы, вечны, совершенны. И только путем познания форм, или идей, мы приобретем истинное знание и мудрость, а вместе с ними и счастье.

Я посмотрел на Монти. Он – на меня. И я понял, что придется немного потрудиться, чтобы вдохнуть жизнь в теорию идей Платона.

– В диалоге «Федон» Сократ просит нас представить три палки.

– Опять ты со своими палками. Прям какая-то одержимость.

– Обрати внимание, это важно. И это здорово, что один из самых важных аргументов во всей философии связан с палками. Итак, ты представляешь три палки?

– Мне нужно знать чуть больше о палках, чтобы я мог ясно их представить.

– Две вот такой длины, – я показал руками, – одна чуть длиннее.

– Понятно.

– Теперь поразмышляем о двух палках одинаковой длины. Мы бы сказали, что они равной длины или, иными словами, что им свойственно быть равными, так же как им свойственно быть деревянными, коричневого цвета, упавшими с дерева. Я буду использовать терминологию, но это неплохо и может пригодиться позже. В философии, особенно в логике, используется термин «предикат» для обозначения того, что́ вы можете сказать о чем-то, о каком-то субъекте. В предложении у нас будет подлежащее, субъект, и сказуемое, предикат. Например, в предложении «Монти – белый», ты, Монти, – это субъект, а «белый» – это то, что мы сказали о тебе, предикат. Возвращаясь к нашим палкам, все перечисленные предикаты – «деревянный», «коричневый» и «равный» (наряду с множеством других) – можно применить к ним. Согласен?

– Наверное. По крайней мере, по отношению к тем, что равной длины…

– Отлично. А теперь, как ты уже предположил, если мы сравним две палки равной длины с той, что длиннее, они будут неравными. Поэтому предикат «неравный» в такой же степени применим к ним, как и предикат «равный». Может возникнуть вопрос, как нечто может быть и чем-то одним, и тем, что ему противоположно. Платон делает похожее замечание о теплоте: что-то может быть горячим по отношению к одному объекту и холодным по отношению к другому. Поэтому теплота не является каким-то однозначным предикатом. Она мгновенно оказывается включена в сложную сеть взаимосвязей.

И опять возвращаемся к нашим палкам почти равной длины. Если точно измерить длину, то мы обнаружим, конечно, что они не совершенно равны. Длина одной может быть 22 см, а другой – 21,5 см. И другие объекты, которые мы полагаем равными, даже линейки и рулетки, которые считаются имеющими абсолютно одинаковую длину, при измерении с помощью еще более точных инструментов окажутся не абсолютно равны, а будут в крошечной степени отличаться.

Вокруг нас, Монти, повсюду существуют геометрические фигуры. Видишь, как карнизы домов образуют треугольники? А окна – это разные виды прямоугольников или квадраты?

Монти быстро осмотрелся и не стал спорить.

– Мы видим их как треугольники, квадраты и тому подобное, но если бы мы измерили эти фигуры, то оказалось бы, что они немного искажены. Углы будут неправильными. Ничто не является точно тем, чем кажется.

Тогда возникает ряд вопросов. И первый из них следующий: учитывая, что все эти объекты не совсем равные или не совсем треугольные, каким образом мы сразу распознаем их как треугольные или равные? Мы, на самом деле, никогда не встречали истинный треугольник или истинное равенство. Тем не менее у нас имеется представление не просто о каком-то расплывчатом треугольнике, а о совершенном треугольнике. И вполне может казаться, что мы распознаем все эти приближенно соответствующие объекты как треугольные, квадратные или равные только потому, что есть идея совершенного треугольника или квадрата или равенства, с которой можно сравнить эти объекты. А если у нас имеется идея совершенного треугольника, то откуда она берется при ужасающем отсутствии совершенства в окружающем нас мире?

– Не знаю, – пробурчал Монти. Или мне так показалось.

– Есть еще один диалог Платона, «Менон», в котором один из персонажей – тот самый Менон – предлагает Сократу парадокс. Скажем, я хочу выяснить, кто такой лев. Если я не имею представления о том, кто такой лев, и отправлюсь путешествовать по свету, стараясь найти льва, как я узнаю его, когда с ним встречусь?

– Все ясно: чтобы найти льва, я уже должен знать, кто такой лев.

– Говоря иначе, если ты знаешь ответ на вопрос, то зачем спрашивать? Если же ты не знаешь, то не узнаешь правильный ответ, даже если он укусит тебя за мягкое место.

Платоновская теория идей представляет собой предложенное им решение этой и других связанных проблем: вопроса о том, откуда мы все узнаем, и, в частности, каким образом мы определяем некоторые общие понятия. Когда мы распознаем нечто как красивое, или большое, или равное, или треугольное, то так происходит потому, что мы обладаем предварительным знанием этих вещей как совершенных идей и поэтому можем узнать тени перед нами.

– Как идею блага? Из нашей прогулки, посвященной этике?

– Именно.

– Насчет этих идей… Если мы здесь, а они – там, где бы это ни было, и все, что у нас есть здесь, – это смутные отражения или что там еще, как мы вообще узнаем, что они такое?

– Отличный вопрос. И ответ Платона, если честно, представляет собой один из самых неловких в истории философии.

– Что ты сказал?

– Это правда. Я искренне считаю, что это наихудший аргумент, выдвинутый человеком, который разумен во всем остальном. Аргумент связан с другой навязчивой идеей Платона – представлением о том, что наши души, как и идеи-формы, вечны. Платон считал, как и многие верующие, что наши души жили и до нас и переживут нашу смерть. Это одна из причин, почему Сократ был так оптимистичен относительно приема цикуты: оболочка исчезнет, а жизненно важная часть его, настоящего Сократа, останется неповрежденной.