Энтони Макгоуэн – Как натаскать вашу собаку по философии и разложить по полочкам основные идеи и понятия этой науки (страница 20)

В такие моменты, когда кажется, что все замкнулись в своем собственном мире, я начинаю размышлять над так называемой проблемой чужого разума. Вопрос о том, имеют ли другие люди разум, как у меня, – один из тех немногих, истоки которого не относятся к временам древних греков. По-видимому, до Джона Стюарта Милля, философа XIX века, никого это не волновало. Но, сидя в поезде и наблюдая за людьми, было трудно не задуматься над тем, как можно доказать распространенное предположение, будто другие люди думают, чувствуют и воспринимают мир так же, как я сам. Я не могу испытывать вашу боль или вашу радость. Я не могу чувствовать то же, что и вы, когда вы чешете голову или подгибаете пальцы в своих слишком тесных туфлях. Чувствуется ли ваше счастье так же, как мое, ваша печаль – так же, как моя?

Конечно, если человек искренне не верит, что другие люди обладают разумом, подобным нашему, – это признак безумия: люди с шизофренией и другими расстройствами личности часто убеждены в том, что других людей вокруг них заменили бездушные копии или автоматы. Нормальные люди верят в идентичность сознания, в то, что различия между нами – это просто вариации на тему. Однако вера и знание – это не одно и то же. Можем ли мы знать, что мы одинаковы, или, по крайней мере, быть настолько же уверены в одинаковости умственных процессов, насколько анатомы уверены в одинаковом строении тел?

Существуют две стороны этой проблемы, различия между которыми очень тонкие. Первая: откуда я могу знать, что у вас в голове? Что считать доказательством? Другая проблема имеет концептуальный характер. Для того чтобы по-настоящему узнать, действительно ли мы одинаковы, я должен был бы воспринимать мысли и чувства другого человека, как свои собственные, а как такое возможно? Мои мысли и чувства никак не могут включать ваши. Подобное буквально немыслимо за пределами мира научной фантастики.

Должен сразу сказать, что философия не дает никаких ответов на вторую формулировку проблемы. А ответы на первый вопрос тоже не вполне удовлетворительны. Но на первый вопрос, по крайней мере, были попытки ответа, пусть даже они настолько же тверды и надежны, как высохшие меренги…

Философы предложили три различных решения проблемы чужого разума. Первое – это доказательство на основе аналогии. Я знаю, что я обладаю таким видом разума. Я чувствую и думаю, желаю, испытываю зуд и боль. Другие люди похожи на меня по стольким внешним характеристикам, что я это ясно вижу. Поэтому они, конечно, должны быть похожи на меня и изнутри, разве не так?

Именно так большинство из нас думает инстинктивно. Это форма индуктивного умозаключения. Индукция – процесс, с помощью которого мы пытаемся создать общие законы на основе частных примеров. Вы обнаруживаете определенное число случаев, в которых за X следует Y, а затем делаете индуктивный вывод, что за всеми X будут следовать Y. Я замечаю, что в моем случае со мной происходят определенные процессы, и я обладаю определенными переживаниями, поэтому я вывожу общее правило, что все люди должны переживать эти вещи таким же образом.

Помимо различных проблем с индуктивными умозаключениями (мы исследуем их подробно позднее), у доказательства на основе аналогии есть главный недостаток. Обычно при использовании индукции идея заключается в том, что вы собираете свидетельства на основе множества примеров, создаете общий закон, а затем используете его для предсказания будущих случаев. Но в том, что касается проблемы чужого разума, при доказательстве на основе аналогии этот процесс разворачивается почти в обратном направлении. У нас имеется лишь один пример для выведения общего правила. Затем мы применяем его ко всем людям на планете, т. е. к нескольким миллиардам человек. Несмотря на исключительную привлекательность и повсеместное применение, это слабое доказательство.

Второй аргумент звучит похоже, но на самом деле значительно отличается. Это доказательство путем выведения, а не аналогии. Вместо предположения о том, что поскольку у меня такого рода разум, то и другие люди должны обладать таким же разумом, это доказательство основано на наблюдении за поведением других и, исходя из этого, формулировании наилучшей возможной гипотезы. Если бы мы увидели автомобиль на колесах, движущийся вниз по улице, то предположили бы, что он приводится в действие двигателем, а не магией или хитро спрятанными лошадьми. Мы видим людей, которые по-разному ведут себя, ходят, говорят, любят, ненавидят. Если теперь мы попытаемся объяснить это поведение, то существуют разные возможности. Окружающие нас люди, как уже упоминалось, могли бы быть живыми роботами, не имеющими сознания, подобного моему. Они могли бы быть компьютерными симуляциями. Мог бы быть какой-то другой, доселе неизвестный механизм, управляющий ими. Но наиболее разумное объяснение заключается в том, что эти люди обладают разумом и сознанием. Такое объяснение просто лучше, чем любые другие, соответствует наблюдаемым нами фактам.

Проблема в том, что в лучшем случае мы просто приходим к следующему выводу: наиболее вероятное объяснение поведения других людей заключается в том, что они обладают разумом, более или менее похожим на наш. А затем мы переходим к доказательству на основе аналогии, чтобы пройти оставшийся путь и предположить, что реальная текстура опыта других людей такая же, как наша. Недостатки такого доказательства мы уже рассмотрели.

Третье «решение» – самое простое и притягательное (по крайней мере, для меня). Предполагается, что умственное состояние вообще не скрыто. Процессы, происходящие в мозге, отражаются внешне. Человек, испытывающий зуд, чешется. Размышляющий выглядит задумчивым. Счастливый улыбается. В некотором смысле разрушается представление о дихотомии разум/тело. Вместо двух объектов, разума и тела, есть один: единый мыслящий организм. Такая точка зрения заранее предполагает, что мы – социальные существа, которые в процессе эволюции развивались таким образом, чтобы «прочитывать» друг друга. Сознание – это не какая-то отдельная комната нашего разума, а открытая общая арена.

С этим аргументом связана идея о том, что существование языка возможно только в том случае, если наш разум функционирует одинаково. Язык всегда является общим и зависит от разделяемого с другими людьми понимания мира. Слова отражают идеи; общение – это факт: самые разнообразные события происходят, очевидно, потому что передается точная информация или инструкции. Как сказал Витгенштейн, если бы лев мог говорить, мы бы его не поняли, потому что ментальный и социальный мир льва очень отличается от нашего. Но люди говорят и понимают друг друга.

Конечно, существуют проблемы и с такой точкой зрения. Мы можем обманывать и обманываться, неверно понимать физические проявления мысли. Мы можем думать, не демонстрируя каких-либо эмоций или других признаков. Невозможно по лицу выявить строение разума.

И все же исключения лишь подтверждают правило. Обман возможен только потому, что обычно нас не обманывают.

Многие скажут, что этим нелепым идеям относительно чужого разума – гипотезе об автоматах и т. п. – легко можно положить конец, если провести некоторое время в секционном зале. Несколько ловких манипуляций с циркулярной пилой в течение нескольких минут продемонстрируют, что в каждой черепной коробке заключен мозг, а быстрый разрез скальпелем покажет, что мозг имеет одинаковую структуру, без скрытых электрических схем или чужеродных имплантов. Такое исследование удовлетворило бы большинство скептиков, хотя оно и не достигнет цели в качестве настоящего доказательства. Может быть, техника замаскирована под органический материал? А вдруг все, что вокруг, – это мой сон или фантазия? И даже если бы я вскрыл череп каждого человека и в итоге оказался сидящим на огромной горе трупов, откуда бы я знал, что мой собственный череп содержит такой же студенистый орган? Может, я – единственный, у кого есть работающие электрические схемы внутри?

Где мы в итоге оказываемся с проблемой другого разума? Как это часто бывает, философия помогает нам разобраться в проблеме, но не дает полностью удовлетворительный ответ. Я думаю, что мы можем достаточно уверенно сделать вывод, что к людям вокруг нас следует продолжать относиться так, будто мы одинаковые, даже если я никогда на самом деле не почувствую вашу боль, как свою собственную, и переживаемое вами блаженство, как свое.

Во время другой прогулки мы рассмотрим, что значит знать и сомневаться…

Я почувствовал, как Монти зашевелился у меня на коленях, а потом спрыгнул на пол. Я огляделся: вагон был пуст, а поезд стоял на конечной станции. К нам направлялась уборщица с огромной корзиной для мусора.

– Извини, дружище, – сказал я. – Должно быть, я заснул.

От Ричмонда примерно за час можно пройти пешком в обе стороны по узкой пешеходной дорожке, петляющей между ивами и березами, растущими вдоль реки. В те времена, когда у меня была настоящая работа, такое путешествие мне приходилось совершать пару раз в неделю: я преподавал в маленьком и относительно малоизвестном колледже. Но я ушел с должности, и уже прошло семь лет с тех пор, как я последний раз ходил по этой дороге.