Энтони Дорр – Весь невидимый нам свет (страница 68)
В ногах кровати на низком столе едва различается деревянный макет города. Это Сен-Мало? Вернер смотрит то на макет, то на горящую занавеску, то на винтовку Фолькхаймера, прислоненную к кровати. Унтер-офицер наклоняется вперед и нависает над миниатюрным городом, словно измученная горгулья.
По лестничной площадке змеятся первые струйки дыма.
— Занавеска, господин фельдфебель. Она в огне.
— Прекращение огня назначено на полдень. По крайней мере, так говорят, — глухо произносит фон Румпель. — Спешить некуда. Времени больше чем достаточно. — Он пробегается пальцами одной руки по миниатюрной улице. — Нам нужно одно и то же, рядовой. Но лишь один это получит. И только я знаю, где оно. Тебе нужно решить непростую задачку. Там оно, там или там? — Он трет одной рукой о другую, ложится на кровать и направляет пистолет к потолку. — Или там?
В комнате напротив горящая занавеска падает с карниза. Может быть, она погаснет, думает Вернер. Может быть, она погаснет сама собой.
Вернер вспоминает людей в подсолнухах и сотни других: каждый лежал в лачуге, в грузовике или в бункере с таким лицом, будто только что услышал мелодию знакомой песенки. Между бровями морщина, рот открыт. Выражение словно говорит: «Уже? Так рано?» Однако разве не с каждым это случается чересчур рано?
На площадке дрожат отзвуки пламени. Все так же лежа, фельдфебель берет пистолет двумя руками, открывает и закрывает патронник.
— Пей еще. — Он указывает на ведро у Вернера в руках. — Я вижу, как сильно ты хочешь пить. Поверь, я туда не мочился.
Вернер ставит ведро. Фельдфебель поводит головой взад-вперед, как будто у него затекла шея. Затем направляет пистолет Вернеру в грудь. Со стороны горящей занавески доносится приглушенный стук: что-то ударяется о перекладины лестницы и падает на пол. Фельдфебель поворачивает голову, дуло пистолета опускается.
Вернер хватает винтовку Фолькхаймера. Всю жизнь ты ждешь, и вот миг наступил. Готов ли ты?
Одновременность мгновений
Кирпич падает на пол. Голоса умолкают. Внизу какое-то движение, и тут же снопом малинового света гремит выстрел: взрыв Кракатау. Дом на миг раскалывается пополам.
Мари-Лора соскальзывает с лестницы и приникает ухом к фальшивой стене шкафа. Торопливые шаги пересекают площадку и входят в комнату Анри. Плеск воды, шипение, запах дыма и пара.
Теперь шаги становятся неуверенными. Они не такие, как у фельдфебеля. Легче. Они приближаются к шкафу. Человек по другую сторону открывает дверцы. Задумывается. Соображает, что к чему.
Слышно, как он водит рукой по задней стенке. Мари-Лора крепче стискивает нож.
В трех кварталах восточнее Франк Фолькхаймер сидит в брошенной квартире на углу рю-де-Лорьер и рю-Тевенар и руками ест из банки консервированные бататы. За устьем реки, под двухметровым слоем бетона, адъютант держит китель, а полковник, командующий гарнизоном, продевает руки сперва в один, потом в другой рукав. Ровно в то же мгновение девятнадцатилетний американский разведчик на склоне под дотами замирает, оборачивается и трогает за руку товарища, а в Форт-Насионале Этьен Леблан, лежа щекой на брусчатке, говорит себе, что, если они с Мари-Лорой выживут, он скажет ей выбрать любую точку на экваторе, возьмет билеты на океанский лайнер, на самолет и не остановится, пока они не окажутся в джунглях, среди благоухания незнакомых цветов и пения неведомых птиц. В пятистах километрах от Форт-Насионаля жена Рейнгольда фон Румпеля будит дочерей, чтобы идти к мессе, и думает о пригожем соседе, вернувшемся с фронта без ноги. Не очень далеко от нее Ютта Пфенниг спит в ультрамариновой полутьме сиротского дома и видит во сне рассвет над заснеженными полями, а совсем недалеко от Ютты фюрер подносит к губам стакан теплого (но не кипяченого) молока, на тарелке перед ним ежедневный завтрак — кусок черного ольденбургского хлеба и яблоко; в овраге под Киевом двое заключенных натирают песком руки, чтобы не скользили, и вновь берутся за носилки, а ниже зондеркоманда железными прутами помешивает огонь; трясогузка скачет по плитам берлинского двора, высматривая улиток; в учреждении национал-политического образования Шульпфорты мальчишки двенадцати-тринадцати лет, общим числом сто девятнадцать, стоят в очереди к грузовику с десятикилограммовыми противотанковыми минами, — те самые мальчишки, которым ровно через восемь месяцев, в разгар советского наступления, выдадут последний оставшийся у рейха ящик горького шоколада, вермахтовские каски с мертвых солдат и шестьдесят ручных гранатометов «панцерфауст» и бросят их — со вкусом шоколада во рту, в огромных касках на бритых головах — защищать мост, который уже не нужно защищать, под танки T-34 Белорусской армии, так что из ста девятнадцати не выживет ни один; в Сен-Мало светает, Вернер слышит, как Мари-Лора с шумом втягивает воздух, Мари-Лора слышит, как Вернер скребет ногтями по дереву, как будто патефонная игла шуршит по пластинке; между ними меньше полуметра.
Он говорит:
—
Ты здесь?
Он призрак. Из иного мира. Он — папа, мадам Манек, Этьен: в нем наконец вернулись все, кто ее покинул. Через фальшивую стенку шкафа слышен его голос:
— Я не собираюсь тебя убивать. Я слышал тебя. По радио. Потому и пришел. — Он с трудом подбирает французские слова. — Музыка. Свет луны.
Она почти улыбается.
Каждый из нас возникает как одна-единственная клетка меньше пылинки. Гораздо меньше. Деление. Умножение. Сложение и вычитание. Материя движется туда и обратно, атомы меняются местами, молекулы вращаются, белки сшивают сами себя, митохондрии шлют свои окислительные приказы; мы начинаемся с микроскопического коловращения электричества. Легкие, мозг, сердце. Сорок недель спустя шесть триллионов клеток сдавливаются родовыми путями нашей матери, и мы кричим. С этого мгновения мы в мире, и мир начинает на нас воздействовать.
Мари-Лора сдвигает панель. Вернер протягивает руку и помогает ей выйти. Она нащупывает ногой пол и говорит:
—
Вторая банка
Девушка очень тихо сидит в углу, кутая колени в пальто. Как она подобрала под себя ноги! Как ее пальцы порхают в воздухе! Все это он надеется не забыть никогда.
На востоке грохочут орудия. Цитадель бомбардируют, она отстреливается.
На Вернера накатывает усталость. Он говорит по-французски:
— Будет… как это…
— А ты точно знаешь, что это правда?
— Нет, — отвечает Вернер, — точно не знаю.
Тишина. Он разглядывает свои штаны, пыльную куртку. Форма делает его сообщником всего, что эта девушка ненавидит.
— Там есть вода, — говорит он, идет в другую комнату и, стараясь не глядеть на тело фон Румпеля, берет второе ведро.
Девушка исчезает в ведре с головой, ее тощие руки обнимают обод.
— Ты очень храбрая, — говорит Вернер.
Она ставит ведро и спрашивает:
— Как тебя зовут?
Он отвечает, и она говорит:
— Когда я ослепла, Вернер, люди говорили, что я очень храбрая. И когда папа уехал, тоже. Только это была не храбрость. У меня не оставалось выбора. Я просыпаюсь утром и живу своей жизнью. Ведь и ты так же?
— Этого не было уже много лет. Но сегодня, кажется, да.
Она без очков, зрачки словно залиты молоком, но Вернера это удивительным образом не пугает. Ему вспоминается выражение фрау Елены:
— Какое сегодня число?
Он оглядывается. Обгоревшие занавески, копоть на потолке, картон, которым были закрыты окна, отогнулся, и в дыру сочится очень бледный предутренний свет.
— Не знаю. Сейчас утро.
Над домом свистят снаряды. «Сидеть бы здесь тысячу лет», — думает Вернер, но тут снова взрывается бомба, и он говорит:
— По твоему передатчику кто-то рассказывал о науке. Когда я был маленьким. Мы слушали вместе с сестрой.
— Это был голос моего дедушки. Ты его слышал?
— Много раз. Нам очень нравилась эта передача.
Окно бледнеет. В комнату проникает ранний желтоватый свет. Все мучительно-призрачное и неопределенное. Быть здесь, в этой комнате, на высоком этаже, а не в подвале, — как лекарство.
— Я бы съела ветчины, — говорит она.
— Что-что?
— Я бы съела целую свинью.
Вернер улыбается:
— Я бы съел целую корову.
— Женщина, которая жила тут раньше, готовила самые вкусные в мире омлеты.
— Когда я был маленький, — говорит он, надеясь, что правильно вспомнил слова, — мы собирали ягоды в Рурской области. Мы с сестрой. Иногда находили ягоды размером с большой палец.
Девушка на коленях подползает к шкафу и взбирается по лестнице. Когда она спускается обратно, в руке у нее зажата помятая банка консервов:
— Тебе видно, что там?
— Наклейки нет.
— Ее и не должно быть.
— Там еда?
— Давай откроем и проверим.
Вернер приставляет нож к банке и одним ударом кирпича пробивает дыру. И тут же его обдает запахом, таким фантастически сладким, что впору потерять сознание. Как же это по-французски?
Девушка наклоняется вперед, нюхает, и ее щеки еще ярче расцветают веснушками.