Энтони Берджесс – Заводной апельсин. Вожделеющее семя (страница 41)

– Нет.

– Ну, это такая древняя религиозная книга, полная непристойностей. Там говорится, что попусту расточать ваше семя – большой грех и что если Бог любит вас, то он наполнит ваш дом детьми. И написана к тому же на старом языке. В общем, эта парочка все время ссылалась на эту. книгу. Болтали что-то о плодородии, проклятой смоковнице и прочее в том же роде. – Дерека передернуло: его ужас был искренним. – И ведь они совсем молодые люди!

– Что с ними стало?

– А что с ними сделаешь? Сказали им, что есть закон, ограничивающий количество детей только одними родами, удачными или неудачными – неважно, но они ответили, что это безнравственный закон. «Если Бог не собирался делать человека плодовитым, – заявила парочка, – то зачем Он наделил людей инстинктом размножения?» Им разъяснили, что бог – это устаревшее понятие, но они этого не признают. Им сказали, что у них есть долг по отношению к своим ближним, это они признают, но никак не могут понять, почему ограничение размеров семьи превратилось в долг. Очень сложный случай.

– И им ничего не было?

– Да ничего особенного. Оштрафовали. Предупредили о том, что у них больше не должно быть детей. Надавали противозачаточных таблеток и послали на инструктаж в местную клинику по контролю над рождаемостью. Но похоже, что они так и остались при своем мнении. И ведь таких людей много по всему миру: и в Китае, и в Индии, и в Ост-Индии – вот что пугает. Вот почему и необходимы изменения. Глядишь на цифры народонаселения – и волосы дыбом встают. Мы уже на несколько миллионов в плюсе. А все потому, что верим людям. Вот увидишь, через день-два нам пайки урежут. Так который же час? – снова спросил Дерек. Вопрос был скорее риторическим: он мог бы, если бы захотел, вынуть руку из-под теплого расслабленного тела Беатрисы-Джоанны, вытянувшегося до дальнего угла крошечной комнатки, и посмотреть на микрорадио, где был и циферблат. Но ему было слишком лень двигаться.

– Думаю, что-нибудь вроде половины шестого, – ответила Беатриса-Джоанна. – Можешь проверить по телеку, если хочешь.

Без труда вытянув свободную руку, Дерек щелкнул выключателем у изголовья. Легкая штора, опустившись, закрыла окно, оставив света как раз в меру, и через одну-две секунды с потолка послышалось легкое бульканье и повизгивание конкретной музыки. Как раз такую музыку – без духовых, без струнных, без ударных – рассеянно слушал в этот момент потягивающий алк Тристрам. Звучали генераторные лампы, водопроводные краны, корабельные сирены, громовые раскаты, шаги и вокализ в ларингофонах; все это было перемешано и перевернуто, с тем чтобы создать короткую симфонию, призванную скорее услаждать, чем возбуждать.

Телеэкран над головами Дерека и Беатрисы-Джоанны молочно засветился, и внезапно на нем появилось цветное стереоскопическое изображение статуи, венчавшей Дом Правительства: каменные глаза, причудливая борода; мощный нос, рассекающий ветры, вызывающе блестел. Облака за статуей летели, словно куда-то спеша, небо было цвета школьных чернил.

– А вот и он, наш святой-покровитель, кто бы он ни был,

– заметил Дерек. – Святой Пелагий, святой Августин или святой Аноним – кто? Узнаем сегодня вечером.

Образ святого потускнел и исчез. На экране расцвел производящий сильное впечатление храмовый интерьер: древний серый неф, стрельчатые арки. От алтаря отделились две округлые мужские фигуры, одетые во все белое, словно больничные служители. «Священная игра, – объявил голос. – Дамы из Челтенхэма против мужчин Уэст-Брамиджа. Дамы из Челтенхэма выиграли жребий и получили право бить первыми». Две пухлые белые фигуры подошли проверить воротца в нефе. Дерек щелкнул выключателем. Стереоскопическое изображение потеряло объемность и погасло.

– Сейчас самое начало седьмого, – сказал Дерек. – Я, пожалуй, пойду.

Он вытащил затекшую руку из-под лопаток своей любовницы и выскользнул из кровати.

– Еще куча времени, – проговорила, зевая, Беатриса– Джоанна.

– Все, время вышло.

Дерек натянул свои узкие брюки, застегнул на запястье ремешок микрорадио и взглянул на циферблат.

– Двадцать минут седьмого. «Священная игра…» Вот уж действительно последний ритуал цивилизованного Западного Человека, – фыркнул он. – Послушай, нам лучше не встречаться с неделю. Что бы там ни было, не ищи меня в Министерстве. Я сам с тобой как-нибудь свяжусь. Там посмотрим, – приглушенно доносился голос Дерека из-под рубашки. – Будь умницей, – проговорил он, надевая вместе с пиджаком маску гомосексуалиста.

– А сейчас выгляни и проверь, нет ли кого-нибудь в коридоре. Не хочу, чтобы видели, как я ухожу.

Беатриса-Джоанна вздохнула, вылезла из кровати, надела халат и пошла к двери. Выглянув в коридор, она посмотрела сначала налево, потом направо, как ребенок, старающийся соблюдать правила перехода улицы, вернулась обратно и сказала:

– Никого нет.

– Ну и слава Гобу.

Последние слова Дерек произнес, капризно сюсюкая.

– Не нужно разыгрывать этот гомоспектакль передо мной, Дерек.

– Каждый хороший актер, – жеманно проговорил он, – начинает входить в роль, еще стоя за кулисами.

Он быстро чмокнул ее в левую щеку.

– До свидания, дорогая.

Вихляясь, Дерек прошел по коридору к лифту. Сатир заснул в нем до следующего раза. Когда только он будет, этот «раз»?

Глава 12

Все еще немного взволнованный, несмотря на еще два стаканчика алка, пропущенные в подвальчике недалеко от дома, Тристрам вошел в «Спёрджин-билдинг». В просторном вестибюле смеялись полицейские в серой форме. Они были даже здесь! Тристраму это не нравилось, совсем не нравилось. У дверей лифта толпились соседи Тристрама по сороковому этажу: Уэйс, Дартнелл, Виссер, миссис Хампер, Джек Финикс-младший, мисс Уоллис, мисс Райнинг, Артур Спрэгт, Фиппс, Уолкер-Мередит, Фред Хэмп и восьмидесятилетний мистер Этроул.

47 – 46 – 45 – загорались желтые квадратики указателя этажей.

– Я сейчас видел нечто ужасное, – сказал Тристрам престарелому мистеру Этроулу.

– А? – переспросил старик.

38 – 37 – 36.

– Принято специальное постановление о чрезвычайных мерах, – сообщил Фиппс, работавший в Министерстве труда. – Им всем приказано вернуться на работу.

Джек Финикс-младший зевнул. Впервые Тристрам заметил, что на скулах у него растут черные волосы. 22 – 21 – 20 – 19.

– Полиция в доках, – заговорил Дартнелл. – Только так и можно обращаться с этими ублюдками. Шайка бандитов! Это можно было сделать много лет назад.

Он с одобрением посмотрел на одетых в серое полицейских с легкими карабинами в руках, носивших, словно траур по эпохе пелагианства, черные галстуки.

12 – 11-10.

Тристрам представил себе, как он бьет по смазливому жирному лицу какого-нибудь гомо или Кастро.

3-2 – 1..

И вдруг он увидел лицо – не смазливое и не жирное. Он увидел своего брата Дерека. Оба с удивлением уставились друг на друга.

– Гоб знает, что такое! Ты что здесь делаешь? – вырвалось у Тристрама.

– О, Тристрам! – засюсюкал Дерек с фальшивым участием.

– Это ты?!

– Да, я. Ты меня искал или как?

– Конечно, тебя, дорогой мой. Чтобы сказать тебе, как ужасно я огорчен. Бедный, бедный мальчик!

Кабина лифта быстро заполнялась.

– Это что, принесение официальных соболезнований? Я всегда думал, что твой департамент только радуется смертям,

– озадаченно нахмурился Тристрам.

– Я здесь как твой брат, а не как чиновник Министерства бесплодия, – чопорно произнес Дерек. – Я пришел затем, чтобы выразить тебе свое… – он чуть не сказал «сочувствие», но вовремя понял, что это прозвучало бы цинично, – чтобы навестить брата. Я видел твою… жену (короткая, пауза перед словом, неестественно выделившая его, придала слову неприличный оттенок), и она сказала мне, что ты еще на работе, поэтому я… Ну что тут говорить: я ужасно, ужасно огорчен. Мы должны встретиться и посидеть как-нибудь вечерком, – сказал он, переходя к прощанию. – Поужинать или еще что-нибудь… Ну а сейчас я должен лететь. У меня назначена встреча с Министром.

И Дерек удалился, виляя задом.

Тристрам, все еще хмурясь, втиснулся в лифт между Спрэггом и мисс Уоллис.

«Что же это происходит?» Дверь кабины закрылась, лифт пошел вверх. Мисс Уоллис, бледная толстуха с блестящим от пота носом, дышала на Тристрама запахом пюре из сушеного картофеля.

«С чего это Дерек удостоил нас своим посещением?» Братья не любили друг друга, и не только потому, что Государство поощряло неприязнь между родственниками в качестве элемента политики дискредитации самого понятия семьи. В их семье дети всегда завидовали Тристраму, любимчику отца, потому что ему было доступно то, что не было доступно им: тепленькое местечко рядом с отцом в его постели воскресным утром, срезанная верхушка от яйца, которое отцу подавали на завтрак, лучшие игрушки под Новый год… Второй брат и сестра только пожимали плечами, но не таков был Дерек. Тот выражал свою ревность ударами исподтишка, оговорами, пачкал грязью выходной комбинезон Тристрама, ломал его игрушки. В юности братьев окончательно развели сексуальная инверсия Дерека и неприкрытое отвращение к ней Тристрама. В дальнейшем, несмотря на менее основательное, чем у брата, образование, Дерек преуспел в жизни гораздо более его. Отсюда вспышки зависти с одной стороны и задранный нос – с другой.

«Так какое же мерзкое дело привело его сюда сегодня?» – Тристрам как-то бессознательно связывал визит Дерека с новым режимом, с началом Интерфазы. Может быть, они – Джослин и Министерство бесплодия – уже успели созвониться и обыскали его квартиру, пытались найти конспекты еретических лекций, может быть, допрашивали жену, задавали ей вопросы по поводу его отношения к Политике Регулирования Населения… Чувствуя непроизвольный страх, Тристрам постарался припомнить, что было «такого» в прочитанных им лекциях: иронический панегирик мормонам в штате Юта, красноречивое отступление по поводу «Золоченого Сука» (запрещенного чтения), возможные насмешки над гомоиерархией после очередного особенно плохого школьного обеда…