Энтони Берджесс – Семя желания (страница 34)

Сегодня в Англии, сегодня по всему Англоговорящему Союзу, мы радостно празднуем с молитвами и громкими «аллилуйя» возрождение Князя Жизни. Сегодня в дальних странах, которые в неплодном прошлом отвергали плоть и кровь вечного подателя жизни, его восстание из гроба приветствуется с радостью, сходной с нашей, – пусть под видом фигур и под именами диковинными и языческими для слуха.

На это мужчина справа от Тристрама нахмурился.

– Ибо хотя мы зовем его Иисусом и истинным Христом, он превыше любых имен, и потому Христос восставший услышит, как к нему взывают в радости и благоговении под именем Таммуз или Адонис, Аттис, Балдур или Гайявата, и для него все имена едины, как едины всякие слова, как едина всякая жизнь.

Проповедник минуту помолчал, из паствы доносился резкий и хриплый «весенний» кашель. Потом вдруг с несообразностью, подобающей религиозному дискурсу, проповедник завопил во все горло:

– А потому не страшитесь! Среди смерти мы пребудем в жизни!

– Арррх! Чушь собачья! – крикнул голос с задних рядов. – Мертвых, что ни говори, к жизни ты не вернешь, разрази тебя гром!

Благодарно повернулись головы, зашаркали ноги, взметнулись руки. Тристрам не мог разглядеть, в чем дело.

– Думаю, прервавшему меня лучше уйти, – невозмутимо изрек проповедник. – Если он не уйдет по своей воле, наверное, ему следует помочь.

– Чушь собачья! Блудливое пресмыкание перед ложными богами, прости Господи твое черное сердце!

Теперь Тристрам увидел кричавшего. Он узнал круглое лицо, раскрасневшееся от полнокровного, праведного гнева.

– Мои собственные дети, – орал тот, – пожертвованы на алтаре Ваала, которому ты поклоняешься как истинному Богу, прости тебя Господи!

Тяжело пыхтя, истово верующие потащили крупное тело в фермерской мешковине прочь, и собрание оно покидало как следует, спиной вперед, но руки были болезненно заломлены назад.

– Да простит всех вас Господь, ибо я никогда не прощу!

– Извините, – пробормотал Тристрам, выбираясь со своей скамьи.

Кто-то заткнул его уволакиваемому свояку рот.

– Боб, – зазвучал заглушенный протест, – боб азази бо боб бу.

Шонни и его грубый отдувающийся эскорт уже переступили порог. Тристрам быстро шел по проходу.

– Продолжим, – предложил проповедник.

Глава 10

– Так, значит, ее просто увезли? – беспомощно спросил Тристрам.

– А потом мы все ждали и ждали, но они так и не вернулись домой, – безжизненно отозвался Шонни. – И на следующий день мы поняли, что случилось. О боже, боже!

Сложив из ладоней большую красную тарелку, он плюхнул в нее голову, точно пудинг, и зарыдал.

– Да-да, ужасно, – оборвал его Тристрам. – Они сказали, куда ее везут? Они сказали, что возвращаются назад, в Лондон?

– Я себя виню, – донеслось из-за рук. – Я полагался на Бога. Все эти годы я не на того Бога полагался. Ни один добрый Бог такого бы не допустил, прости ему Боже.

– Все впустую, – вздохнул Тристрам. – Весь путь впустую.

Его рука со стаканом дрожала. Они сидели в забегаловке, где продавали ячменную воду с привкусом алка.

– Мейвис была просто чудо, – сказал, поднимая глаза, капая слезами, Шонни. – Мейвис приняла это как святая или ангел. А я никогда не буду прежним, никогда. Я пытался говорить себе, что Господь знает, почему так случилось, и что на все Божий промысел. Я даже пришел на мессу сегодня утром, готовый, как Иов, благословлять Господа среди моих бед. А потом я понял. Увидел по толстому лицу священника, услышал в его жирном голосе. Ложный бог завладел ими всеми.

Он вдохнул, издав странный скрежещущий звук, как галька, которую тянут за собой волны. Один из завсегдатаев (мужчин в старой одежде, не празднующих Пасху) поднял взгляд.

– Ты можешь родить других детей, – сказал Тристрам. – У тебя все еще есть жена, дом, работа, здоровье. Но что делать мне? Куда мне пойти, куда податься?

Шонни злобно воззрился на него. В углах рта у него запеклась пена, подбородок был плохо выбрит.

– Не тебе меня поучать. Ты с твоими детьми, которых я оберегал все эти месяцы, рискуя жизнью собственной семьи. Ты и твои хитренькие близнецы.

– Близнецы? – разинул рот Тристрам. – Ты сказал «близнецы»?

– Этими вот руками, – Шонни предъявил на всеобщее обозрение огромные скрюченные руки, – я принял роды твоих близнецов. А теперь говорю, лучше бы мне этого не делать! Оставил бы их выкарабкиваться самим, как могут, как маленьким диким зверям. Лучше бы мне задушить их и отдать твоему ложному алчному богу, с чьих губ капает кровь, который ковыряет в зубах, налопавшись любимого блюда из маленьких детей. Тогда, наверное, он моих бы оставил в покое. Тогда, наверное, он позволил бы им вернуться из школы невредимыми, как в любой другой день, и оставил бы в живых. Живых! – выкрикнул он. – Живых, живых, живых!

– Мне очень жаль, – сказал Тристрам. – Ты же знаешь, мне очень жаль. – Он помолчал. – Близнецы, – изумленно сказал он, а после с пылом: – Куда, ты сказал, они поехали? Они сказали, что возвращаются к моему брату в Лондон?

– Да-да-да, думаю, да. Думаю, они что-то такое сказали. И вообще это не имеет значения. Ничто больше не имеет значения. – Шонни без удовольствия приложился к стакану. – Весь мой мир рухнул. Я должен возвести его заново в поисках бога, которому мог бы верить.

– Ах, да перестань себя жалеть! – с внезапным раздражением выкрикнул Тристрам. – Эти люди вроде тебя построили мир, в который ты, по твоим словам, больше не веришь. Нам, остальным, и так неплохо было в том старом либеральном обществе! – А со времени, о котором он сожалел, прошло не больше года. – Да, еды не хватало, но это был безопасный мир. Разрушая либеральное общество, создаешь вакуум, в который пролезет Бог, а тогда на волю вырвутся убийство, прелюбодеяние и каннибализм. А еще ты веришь, – добавил со внезапно упавшим сердцем Тристрам, – что хорошо, что человек грешен и что лучше бы он грешил вечно, поскольку так ты оправдываешь свою веру в Иисуса Христа.

Сердце у него упало, потому что он понял: какое бы правительство ни пришло к власти, он всегда будет против.

– Так неправильно. – Внезапно к Шонни вернулась рассудительность. – Совсем неправильно. Есть два Бога, понимаешь? Они перепутались, и нам трудно отыскать истинного. Как твои близнецы, – сказал он. – Она назвала их Дерек и Тристрам. Она их перепутала, когда они были голенькие. Но лучше так, чем вообще никакого Бога не иметь.

– Тогда на что, черт побери, ты жалуешься? – рявкнул Тристрам. Лучшее от двух миров, как всегда. Женщинам всегда достается лучшее от обоих миров.

– Я не жалуюсь, – сказал с пугающей кротостью Шонни. – Я положусь на истинного Бога. Он отомстит за смерть моих бедных детей. – А потом закрыл, как маской, грязными ладонями лицо и снова зарыдал. – Можешь оставить себе другого Бога, своего другого грязного Бога.

– Я ни в того ни в другого не верю, – вырвалось у Тристрама. – Я либерал. – И шокированно добавил: – Конечно, я не это имел в виду. Я хотел сказать…

– Оставь меня с моим горем! – крикнул Шонни. – Убирайся и оставь меня в покое!

– Уже ухожу, – смущенно пробормотал Тристрам. – Мне лучше собираться в обратный путь. Говорят, Государственные авиалинии снова функционируют. Так, значит, она назвала их Тристрам и Дерек, да? Умно.

– У тебя есть двое детей, – сказал Шонни, отнимая руки от заплаканных глаз. – А у меня ни одного. Давай же вали к ним.

– Факт в том, – сказал Тристрам, – факт в том, что у меня нет денег. Ни пенса. Если бы ты мог одолжить мне пять гиней, или двадцать крон, или что-то такое…

– От меня ты денег не получишь.

– В долг, вот и все. Я отдам, как только получу работу. Это ненадолго, честное слово.

– Ничегошеньки! – Шонни ребячески скорчил гадкую гримасу. – Я и так достаточно для тебя сделал. Разве я недостаточно сделал?

– Ну, не знаю… – озадаченно протянул Тристрам. – Наверное, да, раз ты так говоришь. И вообще спасибо тебе, большое спасибо. Но ты ведь понимаешь, что мне надо вернуться в Лондон, и нельзя же требовать, чтобы я возвращался, как пришел, топая пешком или останавливая машины. Только посмотри на мой левый ботинок. Я хочу быстро туда попасть. – Он слабо ударил по столу обоими кулаками. – Я хочу быть с моей женой. Разве ты не понимаешь?

– Всю мою жизнь, – трезвым голосом сказал Шонни, – я отдавал, отдавал, отдавал. Меня использовали. Люди брали у меня и смеялись за моей спиной. В прошлом я слишком много отдавал. Временем и трудом, деньгами и любовью. И что я получил взамен? О боже, боже! – Он едва не задохнулся от слез.

– Ну же, будь разумным. Просто взаймы. Две-три кроны, скажем. В конце концов я твой свояк.

– Ты мне никто. Ты просто муж сестры моей жены, вот и все. И скверной же вы родней обернулись, прости вас Господи!

– Послушай, я не такой. У тебя нет причин такое говорить.

Шонни, точно послушный ученик на уроке, сложил перед собой руки и поджал губы.

– От меня ничего не получишь, – сказал он, помолчав. – Такие, как ты, мне никогда не нравились. Вы с вашим безбожным либерализмом. Еще и жульничаете. Детей исподтишка рожаете. Не следовало ей за тебя выходить. Я всегда это говорил, и Мейвис тоже. Убирайся с глаз моих.

– Жадный же ты гад, – сказал Тристрам.

– Какой есть, – отрезал Шонни. – Как Бог есть то, что он есть. От меня ты помощи не дождешься.