Энтони Берджесс – Семя желания (страница 29)

– А чем питаетесь? – поинтересовался Тристрам.

Шофер очень громко рассмеялся.

– Официально это называется «консервированная свинина». Тушенка, сами понимаете. Надо же нам что-то есть, а потому незачем тратить ресурсы попусту. Немало пришлось пострелять во имя закона и порядка, – серьезно сказал он. – Мясо и вода. Возможно, диета скорее для хищников, но если расфасовать по консервным банкам, это уже цивилизация. И мы надеемся, понимаете, очень надеемся, что все снова начнет расти. Хотите верьте, хотите нет, но в прошлые выходные я взаправду ходил на рыбалку.

– Много поймали?

– Голавля, – отозвался солдат и снова рассмеялся. – Жалкого маленького голавля.

– И какова цель вашей поездки, если позволите спросить?

– Этой поездки? Нам сообщили о свалке полицейских боеприпасов у дороги из Илинга в Финчли. Но какая-то сволочь поспела раньше нас. Одна из банд, наверное. Прикончили моего капрала. Он не слишком хорошим был капралом, но им не следовало его приканчивать. Скорее всего, пожирают его сейчас, каннибалы хреновы, – говорил он совершенно спокойно.

– Сдается, все мы каннибалы, – отозвался Тристрам.

– Да, но, черт бы все побрал, мы в Эйлсбери хотя бы цивилизованные каннибалы. Есть из консервной банки – это совсем другое дело.

Глава 3

Западнее Хикли Тристрам впервые увидел распаханные поля. В целом он уже проделал немалую часть пути: переночевал в бараке цивилизованного Эйлсбери, потом по все еще ясному солнышку двинулся пешком по дороге на Бисестер, где всего через пять миль после Эйлсбери его до Блэкторна подбросил еще один армейский грузовик. Ланч он ел уже в вооруженном до зубов, но дружелюбном Бисестере, к тому же там его подстригли и побрили. Затем пешком до железной дороги на Ардли, а там – какой сюрприз! – старинный паровой поезд ходил на дровах до самого Бэнбери. У Тристрама было при себе всего несколько септов, полукрон и шестипенсовиков (добыча из карманов бедняги, которого он забил дубинкой), но запустившие поезд из трех вагонов археологи-любители имели весьма смутное представление о стоимости билетов.

Ночь Тристрам провел в затянутом паутиной подвале дома неподалеку от Уорвика, и на следующий день в сам Уорвик его подбросил грузовик, мелодично позвякивавший снарядами в кузове. В Уорвике, угрюмом от военного положения, ему посоветовали держаться подальше от Кенилворта – этим городком, по слухам, заправляли фанатики Пятой монархии, проповедовавшие доктрину неукоснительной экзофагии. Зато Ковентри, как его заверили, напротив, совершенно безопасен для пришлых. Вняв совету, Тристрам решительно побрел по захолустной дороге через Лимингтон, и по пути его подбросил на заднем сиденье мотоцикла веселый курьер. Ковентри казался почти нормальным, если не считать атмосферы гарнизонного города: общественные столовые, переклички у заводов, комендантский час с наступлением сумерек. На городской заставе Тристрама жадно расспрашивали о новостях, но, разумеется, ему нечем было поделиться. Тем не менее его пустили в город и даже в сержантскую столовую инженерного полка. Когда он уходил на восходе, в карманы ему затолкали пару банок тушенки, и пока он шагал по чудесной погоде к Нанитону, ему впервые за многие годы действительно захотелось запеть. Теперь он почти подошел к северному пределу Большого Лондона, и ему казалось, он носом чует сельский воздух. В Бедуорте его подобрала штабная машина (фальстафовской внешности полковник и его адъютант, оба раскрасневшиеся от алка) и подбросила через Нанитон до дороги на Шрюсбери. Тут Лондон вдруг кончился: распахнулись распаханные поля, куда ни глянь – почти никаких построек, и гордые небоскребы не пытаются проткнуть небо. Он прилег за изгородью и задремал, вдыхая запах земли и благодаря всемогущего Бога.

Проснувшись, он решил, что все еще видит сон. Ему почудилось, он слышит хриплые трели флейты и еще более хриплое пение. Слова песни как будто складывались в призыв такой откровенный… почти как «евхаристическое пищеварение». Слова были примерно такие: «Яблоки поспевают, орехи созревают, а штаны и юбки упадут на землю».

Простенькая мелодия все повторялась и повторялась, бесконечный da capo[20]. И он увидел, взаправду увидел, мужчин и женщин в бороздах – пара тут, пара там, – с ритуальной серьезностью создающих зверя о двух спинах. Штаны и юбки валялись под весенним солнцем в засеянных бороздах. Спелые яблоки и зрелые орехи – сельские метафоры деторождения. Шестеро человечков, пять человечков, четыре человечка, три человечка, два человечка, один человечек и его… и их… Почему в той песне пелось про пса? Не про Морду же Гоба? Не подстригать, а засевать луг. Но в положенное время его подстригут, непременно подстригут. Вся жизнь едина. Порчей был отказ людей размножаться.

Глава 4

– Ну, приступим! – раздраженно рявкнул распорядитель.

Внешность у него была, как встарь у распорядителей танца морис[21]: такой же жилистый и высокомерный, красноносый и сизощекий.

– Прошу внимания, – жалобно добавил он. – Были отобраны следующие пары. – Он зачитал имена по списку: – Мистер Липсет с мисс Кимни. Мистер Минрэт с миссис Грэхем. Мистер Эванс с миссис Эванс. Мистер Хиллиард с мисс Этель Дуффус.

Он все читал и читал.

Тристрам, щурясь на теплое солнышко, сидел под стеной гостиницы в Этерстоуне, добродушно глядя, как составляют пары.

– Мистер Финли с миссис Рейчел Дуффус. Мистер Мейо с мисс Лоури.

Как на деревенских танцах, вызванные выстраивались в шеренгу против партнеров – хихикающие, краснеющие, с храбрыми минами, застенчивые, храбрые, готовые.

– Отлично, – устало сказал распорядитель. – В поля.

И рука об руку они ушли.

Заметив Тристрама, распорядитель подошел, качая головой, и сел рядом на скамейку.

– В странные времена мы живем, – заметил он. – Вы тут проездом?

– По пути в Престон, – отозвался Тристрам. – Зачем, если позволите спросить, столько бюрократии?

– Как обычно, – ответил распорядитель. – Алчность, эгоизм. Кое-кто снимает все сливки. Взять хотя бы этого Хиллиарда. А бедной Белинде Лоури никогда ничего не достается. Не знаю, есть ли от этого какой-то прок, – уныло продолжил он. – Вдруг на самом деле это сущее потакание слабостям и не более того?

– Это подтверждение, – сказал Тристрам. – Это способ показать, что в жизни можно руководствоваться единственно разумом. И возвращение к магии, вот это что. На мой взгляд, выглядит очень полезным.

– Я предвижу массу опасностей, – сказал распорядитель. – Ревность, ссоры, собственнические инстинкты, распад браков. – Он твердо вознамерился искать во всем дурное.

– Все как-нибудь образуется, – успокоил его Тристрам. – Вот увидите. Сейчас – повторение целых эпох свободной любви в сжатые сроки, а после христианские ценности снова возьмут свое. Не о чем волноваться.

Распорядитель угрюмо воззрился на солнце, на облака, мягко и серьезно плывущие по голубому простору.

– Вы, наверное, нормальный, – сказал он наконец. – Вы, наверное, из тех, что вроде Хиллиарда. Завзятый злопыхатель этот наш Хиллиард… «Я же вам говорил, я же вам говорил…» Вечно твердил, что дальше так продолжаться не может. А надо мной смеялись, когда я сделал то, что сделал. Хиллиард смеялся громче всех. Убил бы Хиллиарда, – сказал он и сжал кулачки, запрятав внутрь большие пальцы.

– Убили бы? – переспросил Тристрам. – Убили бы в эту пору… любви?

– Это было, когда я работал в личфилдской жилищной конторе. Возникла вакансия, и меня должны были повысить. Я был старшим по возрасту, понимаете?

«Похоже, для кого-то сейчас пора если не любить, то изливать душу», – подумалось Тристраму.

– Мистер Консетт, наш начальник, сказал, что это буду или я, или тип по фамилии Могхем. Могхем был гораздо моложе меня, зато этот Могхем был геем. Так вот, я много об этом думал. Сам я, конечно, никогда его наклонностей не имел, но кое-что мог изменить. Я много думал, прежде чем принять меры, потому что это же эпохальный шаг, в конце-то концов. После долгих размышлений и бессонных ночей я решился и пошел к доктору Мэнчипу. Доктор Мэнчип сказал: мол, дело простое, опасности никакой, – и это сделал. Он сказал, в общем наркозе нет необходимости. Я смотрел, как он это делает.

– Понимаю, – протянул Тристрам. – А я еще недоумевал из-за вашего голоса…

– Вот именно. И посмотрите на меня теперь. – Он вытянул руки. – Сделанного не воротишь. И где мое место в этом новом мире? Могли бы предупредить… Кто-нибудь должен был мне что-то сказать. Откуда мне было знать, что такой мир не вечен? – Он понизил голос. – И знаете, как этот Хиллиард затеял меня называть? Он обзывает меня каплуном. И причмокивает губами, в шутку разумеется, но шутка-то в дурном вкусе.

– Понимаю, – повторил Тристрам.

– Мне это совсем не нравится. Нисколечко не нравится.

– Потерпите, – посоветовал Тристрам. – История как колесо. И нынешний мир тоже не вечен. Рано или поздно мы непременно вернемся к либерализму и пелагианству, и к сексуальной инверсии, и… и к вашему типу. Похоже, мы быстрым шагом к тому движемся… Вон доказательство… – Он махнул рукой на распаханные поля, откуда доносились звуки напряженной работы. – Из-за биологического назначения… э… их трудов, – пояснил он.

– Ну а пока, – печально сказал распорядитель, – мне приходится терпеть таких, как Хиллиард. – Его передернуло. – Каплуном меня обзывает, ха!