Энно Крейе – Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 (страница 72)

Если бы уступки не отражали ничего более, кроме успешных позиций Баварии в политическом торге, то и в этом случае их значение не следовало бы преуменьшать. Но они означали большее. Они стали желательными даже с точки зрения Меттерниха из-за активности Пруссии, которая также усилила свое влияние благодаря падению Бонапарта. Харденберг, стремившийся достичь своих целей, пока еще в нем нуждался Александр, и до того, как Франция снова станет сильным противником, выдвинул 29 апреля все свои территориальные претензии. Они включали не только Саксонию и оговоренные западные земли за Рейном, но также впервые была затребована территория к югу от Мозеля, представлявшая собой полосу в 50 километров шириной на левом берегу Рейна, в том числе мощную крепость Майнц. Штадион, которого Меттерних послал на переговоры с Харденбергом, предпочел признать новые требования канцлера, надеясь, что тот в ответ умерит свои притязания на Саксонию. Меттерних, однако, встал на сторону командования австрийской армии в оценке Майнца как стратегического города, который Австрия должна уберечь от Пруссии любой ценой. Значение Майнца понимали также в Пруссии, где вопрос о крепости обсуждался 29 мая. «Южная Германия, – гласил протокол встречи с участием Гумбольдта, Гнейзенау, Боена и Кнезебека, – благодаря этой крепости будет принуждена войти в Пруссию». 31 мая споры с Пруссией относительно Майнца завершились решением о размещении в крепости объединенного австро-прусского гарнизона. Когда же Меттерних подписал 3 июня конвенцию, передававшую Майнц Баварии, ему было сказано, что эта проблема станет причиной острых дебатов на Венском конгрессе, который предполагалось открыть в августе.

Третьим следствием падения Наполеона стало тревожное ускорение развития реставрационных движений, которые временно сдерживались жизнеспособностью Французской империи и союзническими соглашениями с промежуточными германскими государствами. В марте барон Штейн, пожелавший извлечь максимум полезного из ссылки на «федеральную связь» в соглашении в Шомоне, разработал еще один проект конституции Германии, отличительными чертами которого стали четырехсторонняя директория (в действительности устаревшая из-за патронажа России над Вюртембергом) и федеральное законодательное собрание, состоявшее не только из представителей правительств, но и парламентов германских государств. Он также удвоил усилия с целью повысить коэффициент полезного действия своего центрального административного аппарата и ландштурма, организации, призванной держать в повиновении германских суверенов, а также оказывать помощь жертвам аннексий.

Последние также активизировались через ассоциацию, возглавляемую графом Зольмс-Лаубахом. На встрече 15 февраля в Амербахе почти пятидесяти князей, являющихся жертвами аннексий, руководство ассоциации назначило барона Х. Гёртнера, личного советника князя Вид-Нойвида, своим представителем в штаб-квартире союзников. Ему было поручено добиваться восстановления старого режима и полного возмещения ущерба, понесенного князьями в эпоху Наполеона. Когда Гёртнер 12 марта прибыл в Шомон, то нашел Меттерниха совершенно равнодушным к делу князей. В то время еще заседала конференция в Шатильоне и сохранялась возможность оставления Бонапарта у власти. Однако через две недели, когда Меттерних сделал ставку на Бурбонов, ему пришлось поправить свою позицию в германских делах. На встрече союзных министров, состоявшейся 23 марта в Барсур-Аубе, он столкнулся с почти единодушной поддержкой жертв аннексий другими министрами. Они оказали Гёртнеру теплый прием, считая, что любые мотивы, оправдывавшие аннексии в пользу среднегерманских государств, теперь, с уходом бывшего протектора с политической арены, утратили силу. По предложению графа Мюнстера участники встречи приняли резолюцию, осуждавшую «меры произвола» в отношении жертв аннексии и поручавшую графу Зольмс-Лаубаху выработать проект минимума прав, защищающих сословные интересы. Затем проект должен был стать основой Декларации союзников. 30 мая, когда условия Шомона, включенные в первый договор, подписанный в Париже, были официально приняты Францией, Меттерних, возможно, вслед за Генцем последним расценил подпись Людовика под договором как победу Австрии, да и то в том смысле, что не случилось худшего.

Теперь Меттерних нехотя направил свои усилия на поддержку Харденберга и Каслри. Позднее, правда, он вновь вызвал гнев Штейна, возражая против принятия долгожданной Декларации союзников на том основании, что в Парижский договор уже была включена формула «федеральной связи», принятая в Шомоне. Но в перспективе у австрийского министра ничего не оставалось, кроме как поддержать Харденберга в его долгой и изнурительной борьбе на Венском конгрессе с целью установления контроля над строптивыми германскими суверенами. В результате Акт о создании Германского союза от 1815 года, даже если он и учредил конфедерацию вместо рейха, включал в себя пункт о сословной конституции и билль о правах аристократов. Таким образом, в Германии, как и во Франции, победа над Бонапартом и бонапартизмом была более сокрушительной, чем хотел Меттерних.

Обычно либеральное отношение Меттерниха к Наполеону преподносится либо как уловка с целью разоблачить ненасытную жажду власти завоевателя и подорвать его авторитет на родине и среди союзников, либо как искреннее дружелюбие, необходимое для сохранения выгодной династической связи Габсбургов и полезного союзника в противодействии устремлениям Пруссии и России в Саксонии, либо просто как предусмотрительность с целью не допустить возможные революционные потрясения, которые могли иметь место в случае ухода Бонапарта от власти. Рациональное зерно первой версии состоит в том, что неоднократные мирные предложения Меттерниха действительно содержали элементы пропаганды, независимо от того, как на них реагировал Наполеон. В целом же позицию Меттерниха отличал минимум абстрактных соображений, максимум резонных, но отнюдь не искренних доводов. Следовательно, вторая версия более близка к истине. На самом деле она справедлива в отношении целей политики Меттерниха, хотя выдвигаемые ею мотивы спорны. Главный недостаток второй версии состоит в том, что она делает больший упор на обоснование политики Меттерниха в отношении Франции, чем на анализ его политики в отношении Германии. Ведь если понятен довод о необходимости мощного противовеса России в лице Франции, то чем объяснить настойчивое стремление Меттерниха сохранить государства Рейнского союза?

Возможно, наиболее распространенное объяснение этого – несомненно, сохранявшееся дольше других – представляет собой утверждение, недавно воскрешенное Генри Киссинджером. Оно состоит в том, что Меттерних стремился «предотвратить объединение Германии на основе национального самоопределения», опасаясь, что триумф национализма где бы то ни было станет серьезной угрозой многонациональной Австрийской империи. Несколько поколений этот тезис тешил души германских националистов и определенных пангерманских групп, которые не прощали Меттерниху предпочтение эгоистических интересов Австрии священному, по их представлениям, долгу по отношению к немцам. (Еще более поразительное мнение высказывает Лаубер в книге «Борьба Меттерниха». Он оставляет свою прежнюю понятную версию о дипломатии Меттерниха, исходящей из геополитического положения Центральной Европы, и пытается представить австрийского дипломата предтечей пангерманизма.) Среди ученых адвокатов вышеупомянутой точки зрения выделяется Гельмут Рёсслер, чья объемистая книга под названием «Борьба Австрии за освобождение Германии» (Гамбург, 1940) представляет собой незаменимый источник информации по этой исторической эпохе. Подобные утверждения сопоставимы с обвинениями Меттерниха либеральными авторами, как немецкими, так и иностранными, которые усматривают в австрийском дипломате не только врага национальных чаяний, но также непримиримого противника парламентского либерализма, надменного аристократа XVIII века, одержимого восстановлением привилегий европейских феодалов.

Гораздо более сложная трактовка мотивов политики Меттерниха появилась в 1920 году в блестящих работах Генриха Риттера фон Србика, чьи взгляды были приняты даже теми, кто не читал его работ. Србик считает, что Меттерних действовал в стесненных обстоятельствах. Он утверждал, что попытки австрийского министра добиться уступок от промежуточных германских государств не достигали цели из-за мощи Наполеона и военной слабости союзников. Кроме того, Србик оправдывал политику Меттерниха необходимостью отпора посягательствам Пруссии в Германии.

В этих суждениях, несомненно, есть рациональное зерно. Но апология Србика носит в основном негативный смысл. Действия Меттерниха оправдываются либо военной необходимостью, либо политической конкуренцией других держав, преследующих свои эгоистические цели. В результате эти действия приносили горькие плоды. Србик порицает Меттерниха за дефицит национального самосознания, отсутствие любви к народу и делает вывод, что главной ошибкой (не преступлением, однако) Меттерниха явился его отказ принять идею восстановления рейха, реализация которой была продиктована не только практической необходимостью, но также австрийской политической разобщенностью, приверженностью к либерализму и немецкой национальной идее. Если бы Меттерних отнесся к восстановлению рейха всерьез, утверждает Србик, он мог бы даже заручиться поддержкой России.