Энно Крейе – Политика Меттерниха. Германия в противоборстве с Наполеоном. 1799–1814 (страница 27)
Глава 5
1809–1812 годы: Приостановка противоборства
С выгодной позиции исторической перспективы мирные передышки в эпоху Наполеона, естественно, выглядят как периоды подготовки к новой войне. Однако люди той эпохи полагали в конце каждого конфликта, что они живут в послевоенном мире. Это особенно справедливо по отношению к Австрии 1809 года, поскольку и масштаб военных усилий, и суровые условия мира имели до этого мало прецедентов. Настроения австрийцев того времени напоминали настроения на юге США в 1865 году, во Франции в 1871 году или в Германии в 1919 году. Это был страх перед будущим и осуждение прошлого. Можно было бы возразить, что армия не была разбита, но предана дипломатами за столом переговоров. Но это были аргументы скорее гражданской партии войны, нежели самих генералов. И огромный военный долг, и тяжелые репарации должна была нести на себе экономика, ослабленная на 37 процентов по сравнению с довоенной. Пока не был выплачен первый взнос, оккупационная армия оставалась на австрийской территории.
Дальнейшие платежи могли быть обеспечены только увеличением налогового бремени, что настроило бы против центральной власти отдельные провинции и поставило бы под вопрос лояльность земель, объединенных Прагматической санкцией. Здесь находилась ахиллесова пята старого монархического режима Австрии: нельзя было ввести централизованные, эффективные учреждения, требуемые временем, без риска потерять части исторически сложившейся территории государства. Это было уроком для Иосифа II: именно это имел в виду Штадион, когда говорил, что мирный договор означал медленное удушение в противовес быстрой гибели. Именно поэтому Меттерних считал договор средством, при помощи которого Бонапарт стремился расчленить монархию, когда это не удалось сделать посредством оружия. Страх перед неминуемым развалом, как оказалось, был преувеличенным, но искренним. Страх появлялся, подобно министру без портфеля, на каждом государственном совещании. Учет этого страха так же важен для понимания политики Меттерниха в промежутке между войнами, как для оценки курса Кобенцля после Имперского эдикта.
По престижу короны был нанесен удар статьями договора, касающимися ее чести: Австрия должна была удалить со службы и, возможно, выслать группу лояльных служащих, простив нелояльных элементов в Галиции. Разумеется, в ответ были амнистированы сторонники Австрии в Тироле, но поскольку не существовало надежных средств гарантировать эти права, то кайзер ничего не мог предпринять, когда Андреаса Хофера, например, казнили в Мантуе в начале 1810 года. Теснее, чем когда-либо, вокруг Австрии затянулась петля международной изоляции. Мирный договор, потребовавший от нее присоединения к континентальной блокаде Англии, нисколько не способствовал заключению Веной альянса с Францией и не упразднил франко-русский союз, созданный в Тильзите. Наполеон имел выигрыш и в Германии. Ничто, кроме его смерти или какой-нибудь непредвиденной катастрофы, не могло способствовать возобновлению войны.
Настолько мрачной была обстановка, когда Меттерних взялся за выполнение своих обязанностей в Бальхаузе. Едва ли лучше было его собственное положение. Некоторые сановники, такие, как эрцгерцог Карл или князь Лихтенштейн, знали его только как главного сторонника войны. Другие, например Балдаччи, сожалели о его профранцузской ориентации. Повсеместно распространялись сплетни, будто он «подсидел» Штадиона. К чести бывшего министра, тот отвергал эту версию. В дипломатических кругах Меттерних считался ловким интриганом, но также деятелем, уступавшим Штадиону в силе характера. Даже закадычный друг Меттерниха Генц отнесся к нему критически, порицая его за кажущееся легкомыслие, с которым министр иностранных дел принялся за решение серьезных задач. Для всех, следовательно, благосклонность кайзера Франца к Меттерниху казалась еще более поразительной, чем благосклонность к нему Наполеона.
Франц имел веские основания для выбора Меттерниха. Кроме бывших министров – некоторые даже хотели призвать на службу отставного Тугута, – Меттерних считался наиболее опытным дипломатом на действительной службе, профессионалом в летах, способным давать дипломатические поручения генералам. Он начал службу не только до проведения аннексий 1806 года, но даже до Имперского эдикта 1803 года. Брак Меттерниха с представительницей дома Кауницев во многом способствовал тому, что он больше не отождествлялся с немецкими эмигрантами, на которых Наполеон и Карл возлагали ответственность за войну. Более того, во время мирных переговоров, когда Штадион, например, допускал, как минимум, возможность отречения Франца, Меттерних сохранял молчание, демонстрируя личную преданность кайзеру и чувство приличия, которые Франц не мог не оценить. Очень вероятно также, что Франц выбрал Меттерниха просто потому, что считал его программу действий более предпочтительной, чем все остальные.
Программа Меттерниха была отображена в значительной степени в меморандуме от 10 августа, как раз перед началом конференции в Альтенбурге. Если «приспособление к господствовавшей французской системе» было разумным для дееспособной и относительно сильной Австрии, какой он ее в то время себе представлял, то тем более это было необходимо теперь, когда монархия была слабой, а Наполеон откровенно не доверял ее правителям. Прежде всего необходим был период передышки, который позволил бы Австрии поправить финансы, реорганизовать армию и унифицировать хаотическую административную систему. Гарантировать безопасность от внешних угроз был способен только Наполеон, он же мог облегчить положение, смягчив условия договора. Не исключено также, что соображения, побудившие его некогда предлагать сохранение территориальной целостности монархии, все еще играли определенную роль в его планах. Отсюда стержнем послевоенной политики Меттерниха было примирение с Францией. Осуществлению этой цели он подчинил свои усилия внутри страны и на международной арене. Он держал русскую колонию в Вене под постоянным полицейским наблюдением и выслал из страны российского дипломата, графа Карла Поццо ди Борго, корсиканца, наиболее непримиримого врага Наполеона. Он постарался удалить из окружения кайзера наиболее твердолобых представителей старой партии войны и издал директиву для всех госслужащих, запрещавшую публичную демонстрацию ими своих политических взглядов.
Что касается общественного мнения, то Меттерних обнаружил, что для общества изжить дух шовинизма гораздо труднее, чем насаждать его. В течение нескольких недель пребывания в должности он был вынужден в связи с этим принять меры. В конце ноября одна пьеса Венского театра спровоцировала антифранцузские демонстрации. Это немедленно стало известно в Париже и возбудило гневные речи против Австрии. Убежденный в том, что ничто не должно омрачать франко-австрийские отношения, Меттерних ввел жесткую цензуру театрального репертуара, запретив любые намеки на текущую политику. Даже «Вильгельм Телль» Шиллера был отредактирован таким образом, чтобы исключить всякие параллели с Тиролем. Возможно, это незначительный эпизод, но с него началась, несомненно, крайне одиозная практика в его карьере – подавление свободы слова в интересах внешней политики.
Было бы несправедливо судить о рейнском аристократе на основе критериев устоявшегося свободного общества. Не просто в том смысле, что от такого человека можно было ожидать меньшего рвения в подавлении свободы, но также и меньшего пренебрежения им возможности протестов за рубежом против его действий. Как абсолютная монархия, Австрия была лишена характерных преимуществ устойчивого либерального общества, в котором раскованное и многообразное общественное мнение часто служит внешней политике, окутывая ее этакой завесой многословия, которое приводит в ярость врагов. Сам Наполеон, опытный манипулятор общественным мнением, без сомнения, рассматривал вспышки антифранцузских настроений как отражение политики властей, но не частных мнений. Если Австрия действительно не находилась в состоянии войны, ее положение нельзя было считать нормальным, само ее существование, с точки зрения Меттерниха, зависело от успеха его дипломатии. Те самые мотивы, которые прежде диктовали пропагандистские выпады против Франции, теперь требовали подавления этих выпадов.
Первым большим успехом политики Меттерниха стал брак дочери Франца, Марии Луизы, с Наполеоном. Хотя главным мотивом Наполеона в браке было получение наследника, несомненно, вслед за этим мотивом в выборе невесты много значили и политические соображения. Когда Бонапарт во время подписания договора в Шенбрунне предпочел Австрии Россию, он также предпринял зондаж в Санкт-Петербурге относительно возможности брака с великой княжной Анной Павловной, дочерью царя. Однако для страховки ему пришлось подумать и об альтернативах этому браку. Любой из князей Рейнского союза был бы рад посодействовать Наполеону, но в брачном союзе такого рода не было никаких политических выгод. Наоборот, здесь заключалось много неудобств, характерных для сделок с суверенами Рейнского союза, когда предпочтение одного из них вызывало зависть и вражду обделенных вниманием. Исключение, возможно, составлял дом Виттинов в Саксонии, который пользовался подобием европейского статуса из-за унии с герцогством Варшавским. Но брак с представительницей этого дома возбудил бы опасения Александра относительно Польши. Следовательно, единственной альтернативой браку с русской великой княжной было сватовство к представительнице династии Габсбургов. Осенью 1809 года Наполеон стал намекать об этом Вене.