Эннио Морриконе – В погоне за звуком (страница 71)
– Целый ряд вещей. Во-первых, как тебе известно, музыка пишется на бумаге и на бумаге остается, и пока она в этом состоянии, она молчит. Ей необходимы исполнители, инструменты, публика – это запускает целый процесс. Например, для живописи ничего такого не требуется: написал картину и показал публике. То же касается и скульптуры, и других изящных искусств. А в музыке дирижер является связующей фигурой ритуала, повторяющегося из раза в раз сотни лет: через инструмент и исполнителя происходит чудо: из значков на бумаге ноты превращаются в звуки.
Я хорошо знаю этот процесс, поскольку я годами взращивал его в своем кабинете, но когда после 2001 года я стал сам дирижировать и регулярно ездить с концертами по миру, я понял, сколь много дает прямой контакт со слушателями. На моих концертах залы всегда переполнены, и чувствовать, что слушателю нравится ощущать контроль над процессом – от всего этого мне просто хорошо.
Профессия композитора подразумевает долгие периоды одиночества, оно необходимо ежедневно. Но дирижируя собственную музыку, я могу сам стать частью процесса трансформации моих идей в музыкальное полотно. Бывают места, которые получилось лучше других, и когда я слышу их в исполнении оркестра, подчиняющегося моим движениям, я испытываю глубочайшее удовлетворение и понимаю, что мои старания окупились.
В последнее время, особенно после операции на грыже, которую я перенес в 2014 году, друзья все чаще спрашивают меня: «Эннио, как тебе удается столько путешествовать в таком возрасте, это так выматывает». А я отвечаю, что мне нравится чувствовать публику рядом. Это придает сил.
– Впервые в жизни я почувствовал себя заложником своего тела, уж слишком долго я находился в кровати. Учитывая мой возраст, процесс выздоровления был долог, но пошел на пользу, потому что я-то привык быть постоянно в движении. Потом у меня возникали еще кое-какие проблемы со здоровьем, но я стараюсь вовремя с ними бороться и продолжаю дирижировать как в студии, так и на концертах в разных странах. В конце концов, старение – естественное явление жизни, но тем не менее нужно постоянно заставлять тело работать, иначе он откажет раньше времени.
– Перед концертом и перед некоторыми важными записями я немного репетирую в своем кабинете. Я читаю партитуры в нужном порядке и дирижирую в полной тишине, повторяя нужные жесты, пробегаю трудные места и при этом всегда стараюсь быть как можно выразительнее. Мне нужно экономить энергию, верно распределять ее, реагировать на знаки, которые подает тело. Чем я старше, тем сложнее становится дирижировать.
– Из современных дирижеров мне нравятся Паппато, Мути и Гатти.
– Мне приходилось дирижировать музыку сына, Андреа, а еще в особых случаях (если в зале присутствовал президент) гимн Италии.
– Вообще-то нет, но Бернардо Бертолуччи не раз говорил, что среди моих произведений есть несколько, которые бы подошли на эту роль.
Однажды я написал новую версию нашего гимна для одного сериала. Но когда я предложил исполнить его в Квиринале, мне отказали. А жаль, потому что в такой аранжировке, как мне кажется, итальянский гимн еще больше отражает нашу историю, в которой было немало сложностей и страданий. Именно эти чувства я и услышал в гимне во время его исполнения в версии Клаудио Аббадо несколько лет назад. Обычно наш гимн принято играть быстро, словно праздничный и веселый марш, он же дирижировал медленно, и это возымело неожиданный драматический эффект.
– Помню «Симфонию псалмов» Стравинского в церкви Святой Цецилии, когда дирижировал Серджу Челибидаке, это было незабываемо. Это огромное произведение, которое я знаю очень хорошо, но в тот раз Челибидаке постепенно замедлял и замедлял темп. Я было подумал, что он совсем с ума сошел, это замедление тянулось бесконечно, зато потом я смог оценить то место, где диатоника переходит в хроматизм. Я был поражен силой этого дирижера и тем, как он держал под контролем оркестр в таком медленном темпе. Выдержать такое замедление очень тяжело.
Например, в некоторых произведениях мне не удается долго выдерживать темп адажио, я чувствую, что нужно замедлиться, но не выходит. Я не осмеливаюсь, боюсь разрушить магию момента, но есть другие дирижеры – которые работают только дирижерами, не совмещая профессии – которым это удается.
Мне кажется, что быстрые произведения дирижировать проще. Например, Тосканини всегда работал очень быстро, аллегро, и это было здорово. Я ясно помню тот день, когда видел Стравинского, дирижировавшего в Риме на репетиции, – это был один из его последних концертов в Италии. Я тогда еще был студентом. Когда я узнал, что Стравинский будет в Риме, я спрятался за дверью и наблюдал за ним всю репетицию. Когда я об этом вспоминаю, у меня до сих пор мурашки по коже…
– Наверное, концерт в здании Генеральной ассамблеи ООН в Нью-Йорке в 2007 году. Поначалу у хора были небольшие сложности, но потом все получилось идеально. Помню концерт в Австралии, концерт в Южной Америке, в Пекине на площади Тяньаньмэнь, у этого места такая история! Еще я помню один из концертов в миланской Ла Скале. И, наконец, что-то уже совсем невероятное случилось, когда я был в Японии. Там публика очень дисциплинирована, и в то же время очень тепло принимает. Все слушатели поднялись со своих мест – вот уже чего я совсем не ожидал так далеко от родной страны.
– Такие произведения действительно есть. Потому что мне кажется, что если их не исполнить, то публика расстроится. Это композиции из «Миссии», «Нового кинотеатра “Парадизо”», ряд саундтреков из фильмов Леоне. Обычно второй или третьей композицией я исполняю мелодию из фильма «Однажды в Америке», потом идут композиции к фильмам Торнаторе, потом опять мелодии из вестернов…
И все же я стараюсь удивить слушателя, встраивая в программу новые композиции, обыгрывая неочевидные сочетания произведений. Например, из фильма «Приходи как-нибудь вечером поужинать» Патрони Гриффи я беру только самую известную мелодию – «Любовный крест», личную, почти интимную – она подчеркивала в фильме тему любовного треугольника.
– Я люблю своих слушателей и чувствую большую признательность за то, что они так ценят мой труд. Мне бы хотелось посоветовать, чтобы во время концертов они закрывали глаза, потому что смотреть там особо не на что, а когда слушаешь музыку с открытыми глазами, это мешает сосредоточиться. Если же они хотят посмотреть, как я дирижирую, то лучше пусть остаются дома. Не думаю, что я хороший дирижер. Я слишком часто поднимаю руки так, словно прячусь за собственным телом. Мне кажется, я делаю минимум – чтобы меня понимали музыканты и чтобы не слишком бросаться в глаза сидящим в зале…
– Да, так и есть. Бывали такие концерты, где на меня просто накатывал поток чувств, и хотя с годами я уже привык к сцене, все равно. Когда ты стоишь перед оркестром – не время предаваться эмоциям, нужно сконцентрироваться. Потому что пусть даже позади меня целый зал, передо мною хор и оркестр, поэтому цель очевидна – нужно четко и ясно донести мысль. Сделать так, чтобы все сработало.
Иногда я начинаю волноваться, думать, как там оно слышится из зала, работает ли оборудование, что будет, если я вдруг ошибусь… Но это лишь на секунду. Потом я собираюсь, концентрируюсь на жесте, на конкретном моменте. И стараюсь выложиться по полной.
– Очень странный концерт состоялся на площади Дуомо в Милане в 2006 году. Нас с оркестром разместили на сцене, построенной рядом с фасадом собора, и мы играли около двух часов. На площади стояла толпа, но никто не аплодировал. Ни один человек. Ни разу. Не хочется хвастаться, но я привык к овациям. Но в тот раз из зала даже шороха не раздалось: публика точно окаменела. Помню то странное ощущение, когда я дирижировал оркестром в полнейшей тишине. Люди стояли и слушали, но их словно и не было. В паузах между композициями я не разу не услышал ни звука. «Как же так? – думал я. – Им что же, не нравится?» Я уже совсем разозлился и решил, что закругляюсь и на бис не выйду. «Они того не заслуживают. Поеду домой», – решил я. Закончив программу – уж и не помню, злился ли я или впал в отчаяние, я спрятался за занавесом и замкнулся в себе. Вдруг я увидел Марию и рядом с ней одного из музыкантов, и тут меня понесло. Я высказал все, что думал, но они лишь улыбнулись. «Эннио, ты что, не заметил, что на улице льет как из ведра? Ты посмотри на фонари». И только сейчас я понял, что толпа стояла под проливным дождем уже два часа. В руках люди держали зонты, поэтому аплодировать они не могли. Я вернулся на сцену и трижды выходил на бис, я почувствовал большой прилив энергии и признание к этим людям. Кажется, это был самый странный концерт за всю мою карьеру. Помню, это было в декабре.