Энн Стюарт – Холодный как лед (страница 36)

– Она все еще жива.

Он вскинул голову и встретил спокойный взгляд мадам Ламберт.

– Конечно, жива, – сказал он. – Она вышла замуж за дантиста.

– Я говорю о Женевьеве Спенсер. Она объединила силы с Рено, чтобы спасти Гарри Ван Дорна с острова, и Ван Дорн взял ее с собой. Рено так не повезло.

– Она у Ван Дорна? – Питер больше не притворялся, что ему наплевать. – Лучше бы ей умереть.

– Возможно. Но ты с этим ничего не можешь поделать. Это больше не твое задание. У меня есть люди, чтобы за него отвечать, а личная заинтересованность – первый шаг к катастрофе. Тебе лучше держаться подальше от этого дела. Вот почему я посылаю тебя на два месяца уехать куда–нибудь, разумеется, деньги тебе заплатят.

– На хрен деньги, – выругался он. – Где она?

– Ты собираешься помчаться спасать ее, как рыцарь на белом коне? Ты не Питер Мэдсен, которого я столько лет знаю. Тебе наплевать на всех и всё. Пришествие Мессии–Айсберга и все такое.

Требовалось кое–что напомнить.

– Вы думаете, я вдруг обрел сердце, Изобел? Вряд ли. Все дело в профессиональной гордости и личной ответственности. Если мисс Спенсер суждено было погибнуть, мне следовало проследить, что б все прошло быстро и безболезненно.

– Ах так? И проследил бы?

Он не обратил внимания на насмешку.

– Вы знаете, что за тип Ван Дорн. Мы не имеем права оставлять кого–то на его милосердие.

– Разве мы несем ответственность? Она оказалась не в том месте, не в то время. Ты знаешь это так же хорошо, как я.

– Вы оставите ее в его лапах?

– Мы не можем позволить себе скомпрометировать миссию, попытавшись вытащить мисс Спенсер. Наш человек уже и так сильно занят. Поэтому можешь выбросить эту идею из головы и провести спокойно два месяца. Приведи это место в порядок, а то выглядит ужасно. Тут нужны женские руки.

Он не отличался медлительностью в понимании даже самых едва уловимых намеков, а Изобел Ламберт ведь одна из лучших. Она смотрела на него этими холодными, ничего не выражающими глазами, произнося слова не просто так.

– Я все забываю, что вы не Томасон, – поколебавшись, сказал он.

– Я пытаюсь. Наслаждайся отпуском. Ты осознаешь, что пока ты в отпуске, Комитет ничего не может для тебя сделать? Ты полностью предоставлен сам себе.

Впервые за долгие дни он чуть не улыбнулся.

– Разумеется. Ничего другого и не ждал.

– Наслаждайся своим отдыхом. Рассчитываю, что через два месяца ты приступишь к работе в отличной форме. – Она напоследок обвела взглядом комнату: – Определенно здесь требуется женская рука.

Женевьева слышала голоса. Вряд ли она Жанна Д’Арк, и то явно не голос Господа, этот сочившийся теплом и сочувствием техасский протяжный выговор. Скорее, голос дьявола, огромного, мерзкого, бородавчатого существа, которое смердит смертью и бурбоном.

Она выпила тот чай. Женевьева попыталась было избежать этого, но терпеливая непреклонная Эн маячила над ней со своим куцым английским:

– Вы пьете.

И Женевьева выпила, поскольку выбора у нее не было, надеясь, что неправильно поняла предполагаемое предупреждение Такаши О'Брайана. Но ее свалило так быстро, что она лишь успела прошептать «о, черт», пока Эн подхватывала выпавшую из рук пациентки чашку.

Женевьева боролась с действием наркотика, но это было похоже на борьбу в пушистом суфле – все белое, пышное и вязкое, и когда она пыталась оттолкнуть его, оно только больше цеплялось за руки. Простыни так тесно обернулись вокруг тела, что совершенно ее обездвижили. И она могла только лежать, мумифицированная, надеясь, что вдруг перенесется назад во времени на диван в гостиной Ван Дорна на острове и сможет как–то  остановить неотвратимое.

Но голоса твердили ей обратное. Знакомый голос Гарри Ван Дорна, но слова какие–то странные.

– Она трахнула его, – говорил он. – Я чувствую, как она им смердит. Избавься от нее. Мне она больше не интересна.

– Ваша воля. – Голос его помощника. Такаши – того самого, что предупреждал ее насчет чая.

– С другой стороны, – сказал голос, который принадлежал, и в то же время не принадлежал, Гарри, – может быть, стоит немного позабавиться. Не часто мне доводилось поиграть с белой женщиной – слишком много задают вопросов, когда они исчезают. Но ведь ее уже объявили мертвой. Я могу делать, что хочу, держать так долго, как хочу, и мне не нужно беспокоиться о последствиях. Почему бы тебе не подержать ее в таком виде до моего возвращения?

– Разумеется, – согласился Такаши О'Брайан, вечно покорный слуга. – Если у вас нет проблем с объедками Мэдсена.

Мэдсена? Кто такой Мэдсен, силилась вспомнить Женевьева. А потом вспомнила. Ей нужно открыть глаза, заявить им, что она их слышит, но кто–то крепко держит ее веки, положив на них стопудовые гири.

Пока она лежала, они стояли над ней: даже потеряв способность видеть, она могла бы сказать, что стояли долго. Гарри издал возглас отвращения.

– Ты прав, Джек, – признал он. – Как всегда. Меня не привлекает слезливая второсортица, даже если нет и следа Мэдсена на ней. Что бы я делал без тебя, Джек? Ты спасаешь меня от ошибок. Если бы не ты, я бы давным–давно потерял интерес к забавам.

Она не смогла увидеть, что Такаши О'Брайан подобострастно поклонился, но смех Гарри подтвердил ее догадку.

– Вот это я и люблю в вас, японцах, – произнес Ван Дорн. – Вечно кланяетесь и шаркаете ножкой, и понимаете, что такое верность. Ты знаешь, кто хозяин, и умрешь, защищая меня.

– Конечно.

– Так позаботься о сучке. Можешь сам немного позабавиться, если не брезглив, но убедись, что избавился от тела так, что его никогда не найдут. У меня сейчас куча забот, мне ничего не должно мешать. У меня куча денег вложена в теперешний проект, а эта тварь ставит его под угрозу. Одно неверное движение, и все рухнет, и я потеряют миллиарды. А я ведь люблю деньги, Джек.

– Да, сэр.

Как бы Женевьеве умудриться открыть глаза и посмотреть ему в лицо. Но ее заволок туман, и она решила, что, собственно, ей, к чертям, плевать. Если Джек, или Такаши, собирается ее убить, то во всем мире нет ничего, что она могла бы с этим поделать – только не в этом положении. Если бы он подождал подольше, она бы, может, и смогла скатиться с кровати и спрятаться под ней. Но в этом состоянии даже подумать о том, чтобы собраться с силами и открыть проклятущие глаза, невозможно.

Кто–то наклонился над ней и ласковые руки похлопали по покрывалам, что взяли в плен ее бесполезное тело.

– Я же говорил вам не пить чай, – сказал он. Тихий голос в отличие от выговора Гарри звучал доброжелательно.

А потом он ушел, и она осталась одна. И пока она еще не умерла, то с таким же успехом могла и поспать. Что и сделала.

Глава 15

Наступила полночь, хотя Женевьева не понимала, откуда ей это известно. В роскошной спальне не было никаких часов, а ее швейцарские «Патек Филипп» исчезли вместе с одеждой. И загадочной запиской, которую оставил Питер.

Не следовало бы переживать. Ведь это просто второпях накарябанные строчки, без подписи, без нежных слов. Но этот обрывок – все, что у мисс Спенсер осталось от Питера, и она хотела сохранить его на память.

В странной тревоге Женевьева села на кровати. Наркотик перестал действовать, оставив легкое головокружение. Она слезла на пол, в ногах лишь небольшая слабость, но вполне терпимо.

Женевьева окинула взглядом свое облачение. Сплошные кружева, которые Гарри, казалось, запасал для всех своих гостий, вольных или невольных. Если заглянуть в ящики, то наверно найдется вся та же абсурдная коллекция стрингов и открытых бюстгальтеров, способных превратить А в размер С. Поскольку Женевьева уже и так имела твердый С, то применение такого фасончика вызывало опасение.

Она медленно пошла по темной комнате к незамеченным прежде окнам, с каждым шагом чувствуя, как прибывают силы. Дом стоял на утесе, возвышаясь над океаном, но каким океаном – оставалось тайной. Виднелись какие–то суда, но без очков Женевьева не могла даже определить их размеры, не говоря уже о стране происхождении, и, разочарованная, отвернулась. Почувствовала в желудке жжение и спазмы и на мгновение испугалась, что на ее здоровье особо неприятным образом сказались лекарства.

А потом поняла, что голодна. Даже умирает с голоду. И не могла вспомнить, когда последний раз ела. Гарри сказал, что она провела в искусственной коме тринадцать дней, значит, питание ее организма поддерживали внутривенно. Женевьева потрогала волосы. Чистые, как все тело, и ей стало любопытно, уже не бесстрастный ли Такаши в ответе за эту чистоту. Он работал столь же эффективно и беспристрастно, как и любой другой, но сама мысль, что с беспомощным телом возился мужчина, пока пленница была голая и без сознания, ей не нравилась. Что уж говорить, в таких вещах она была придирчивой.

Ни одного зеркала, нет даже примыкающей мраморной ванной. Явно не здесь обычно принимал своих моделей Гарри.

Впрочем, неважно: коли не надо мыться, то можно заняться чем другим.

Женевьева услышала, что кто–то идет, и нырнула обратно в кровать, снова укутавшись в простыни и закрыв глаза. Чутье подсказывало, что это не Ван Дорн, поскольку даже не глядя Женевьева могла ощущать, как исходили дьявольские миазмы от этого гада, которого она решила спасти. Больного подонка, который приказал ее убить.

Почему, черт возьми, всем так хочется прикончить ее? Сперва нападение в северном Нью–Йорке, потом Питер Йенсен, еще и Рено. По крайней мере, у Питера не было ничего личного, все дело было в простой целесообразности, у этого сукиного сына. И в конечном итоге он не убил свою пленницу, неважно, насколько практично и просто это было.